Don't Look Back / Не оглядывайся

— Нет, — говорит он и бросает книгу ей на колени. Она оставила её на диване, где он спит, нарочно развернула так, чтобы занять почти всё место. И раскрыла на том самом ритуале. Теперь книга закрыта. Он возвращает её и отходит от кровати. Больше ничего. — Нет? — тихо повторяет она. Хотя именно это и ожидала услышать. По крайней мере сначала. — Нет, — снова говорит он мягко, но твердо. Так, что спорить бессмысленно. Садится на диван спиной к ней. Берёт другую случайную книгу с полки, и делает вид, что читает. Она выпрямляется, прижимаясь к изголовью. — Ты вообще его внимательно прочитал? — Каждое слово. — И? Шорох страницы. — И — нет. — Ты говорил, что доверяешь этой книге. «Морали её страниц». — Доверяю. Ещё одна страница. Он не читает, просто держит её в руках, будто это щит. — Если всё дело в цене… — Конечно, дело в цене. — Лист переворачивается так резко, что едва не рвётся. Он замирает, проводит по бумаге ладонью, разглаживает. — …И не только. — В чём ещё? Он выдыхает сквозь зубы, захлопывает книгу. — Для начала, ритуалу нужен эликсир. Как ты предлагаешь его сварить без доступа к ингредиентам? Она долго думала об этом.Дольше, чем следовало. И вывод вышел тяжёлый. — Я рассчитывала, что ты поможешь. Волк поднимает голову, просто смотрит, стараясь скрыть свои интерес. — Придётся убедить Эдриана достать их. Он снова отворачивается. — У нас нет никакой уверенности, что он вообще вернётся. — Я знаю. — А если и вернётся, не факт, что сумеет безопасно передать всё нам, или что вообще найдёт. — И это я знаю. Он долго сидит, глядя в огонь. Пламя отражается на его лице тёплыми всполохами. Взгляд мутнеет, теряет фокус, уходит куда-то глубже, внутрь. — Я не буду этого делать, — твердо произносит он наконец. — Не ценой года твоей жизни. — Это будет и год твоей тоже. В горле у него застревает короткий смешок. — Думаешь, это должно смягчить удар? — Не знаю. Он смотрит на неё. Она будто невзначай , легко пожимает плечами. — В конце концов, ты же мазохист. На мгновение уголок его губ поднимается в улыбке и тут же гаснет. — Нет. — Я этого хочу, — говорит она. И сама слышит в голосе внезапную остроту. Спешит поправиться: — Думаю, нам это нужно. — Нет. Она смотрит на его профиль целую минуту, не говоря ни слова. Остаётся только одно. — Подойди. Пожалуйста. Поразительно, как в нём переплетаются страх и предвкушение. Она бы не поверила, что можно одновременно бояться человека и жаждать его присутствия. Но вот доказательство. — Пожалуйста, — мягче. Он медленно поднимается и осторожно идёт к кровати, с той внимательной настороженностью, с какой зверь подходит к ловушке, уже зная, что она захлопнется. Останавливается перед ней. Она не медлит, соскальзывает к краю постели и перехватывает его ладони. — Ты правда можешь сказать мне «нет»? — тихо спрашивает она, глядя снизу вверх. Она видит, как напрягается его горло, как застревает вдох. — Я… могу попробовать, — едва слышно отвечает он. Не моргая, она нежно берёт его правую руку, раздвигает пальцы. — Даже если я попрошу по-хорошему? Она касается губами загрубевшей подушечки большого пальца, потом указательного, затем среднего, безымянного и мизинца. Прекрасно понимая, что ведёт опасную игру. Он сглатывает, кадык дёргается, и всё равно голос ломается. — Даже тогда. — Даже если этот год на самом деле ничего не значит… — она уже держит его левую руку, неотрывая глаз. — …потому что мы можем умереть завтра? Он болезненно каменеет, ему это не нравится. Она задерживает поцелуй дольше, чем нужно, пока он качает головой. — Если бы я пообещала больше никогда ни о чём тебя не просить? — шепчет она, губами всё ещё касаясь его кожи. Взгляд меняется, в нём меньше тревоги и больше усталой нежности. Он наклоняется и целует её в макушку. — Даже тогда. И аккуратно высвобождает руки, словно боясь причинить боль, поворачивается, чтобы уйти. Паника вспыхивает мгновенно. И она делает шаг раньше, чем успевает подумать. — А если я скажу, что люблю тебя? Он замирает. Так замирал мир на третьем курсе, когда она поворачивала Маховик времени. Та доля секунды, когда всё вокруг неподвижно, и движется только она. Он даже не дышит. Потом медленно оборачивается через плечо и её будто бьют в грудь. Натянутое измученное лицо с узкими, яростными глазами,так смотрят на того, кто ударил ниже пояса. — Это не разменная монета в переговорах, — выдыхает он почти неслышно, его голос дрожит от ярости. — Я знаю, — так же тихо отвечает она. Боится повысить голос, словно это может спровоцировать нападение. — Это не так. Таким она слышала его лишь однажды. Когда он пытался утопить Маклаггена в его собственной крови. — Тогда что это? — Правда, — шепчет она. Тишина. С его глазами , полными ненависти , не моргать почти невозможно, щиплет, режет взглядом., но на не сдается, выдерживает. — Проверь связь. Ты же чувствуешь, когда я лгу. Ярость в нем рассыпается на части, превращаясь в нечто большее, похожее на страдание. Одиночество. — Ты не лжёшь, — хрипло говорит он, откашливается, отворачивается, будто что-то прячет. — Ты любишь его. Своего Малфоя. Я знаю. — Да. Я люблю его. Его плечи опускаются, он отворачивается ещё сильнее, но не успевает скрыть слезу, скатившуюся по щеке. Если она не заставит его понять, прямо здесь и сейчас, эта пропасть в груди поглотит его целиком. — А значит… я люблю и тебя. Он снова замирает пугающе неподвижный. Живая статуя боли, только для неё. Колеблется. Ждёт. — Малфой? Он слишком долго не понимает, к кому она обращается. Ещё дольше решается взглянуть на неё. Глаза мутные от слёз. Он не осмеливается поверить, что она говорит серьёзно. Складка между бровями глубокая, беззащитная, и ей так и тянет разгладить её пальцами. Вместо этого она снова берёт его за руку. — Всё на самом деле очень просто. — Правда? — едва слышно спрашивает он. Она касается губами его костяшек, пытаясь вложить в взгляд всю свою боль и желание, хотя не уверена, что это вообще возможно. — Да. Он осторожно поворачивается к ней лицом, напряжение дрожит по связи, как будто каждое движение может обернуться ловушкой. Ждёт подвоха. «Кроме того». Она не отводит взгляда. Даёт ждать столько, сколько ему нужно. Время тянется мучительно долго, но в конце концов его пальцы сжимаются вокруг её. Она сдерживает облегчённый вздох. — Тогда нет, — произносит он. В его глазах следы того, кто пережил войну. Сражался, выжил и вернулся домой, но изменился. — Нет чего? — Нет… я не могу сказать тебе «нет».

***

Эдриан ведёт себя так, будто его попросили передать Меч Гриффиндора прямо в руки самого Салазара Слизерина. Преувеличение, разумеется. Хотя она признаёт: некоторые ингредиенты эликсира действительно редки. Корень кровохлёбки. Жемчужная пыль. Манжетка и наперстянка. Большинство ядовиты — факт, на который Волк любит указывать при каждой возможности, надеясь переубедить её. Но это едва ли главное её беспокойство. Главное — ипомея. И не потому, что она сомневается в способностях Эдриана её найти. Наоборот, этот цветок он доставляет к ним один из первых. Нет, тревогу вызывает количество. Сильно психоактивный цветок — основной ингредиент эликсира. А при такой дозе галлюциногенные эффекты будут мощными. — Сколько это займёт? — спрашивает Эдриан, подавая их скромный вечерний ужин. — Ритуал? Когда всё будет готово? Гермиона снимает крышку с супницы и без удивления обнаруживает в ней не суп, а нарезанные корни кровохлёбки. — Не знаю. Пару часов, может быть. — Разве нельзя выбрать что-то проще? Её раздражает тревога в его голосе. — Почему? — Мы, может, испытываем судьбу. Тёмный Лорд был занят. Собирал силы, вербовал чиновников Министерства — я не знаю, насколько далеко он зашёл, но его не было дома. Должен вернуться через несколько дней. — И потом что? — спрашивает Волк, аккуратно складывая кровохлёбку в тряпицу. Пока никто не проверял комнату, но они оба согласились: осторожности много не бывает. Эдриан фыркает. — Вот в том и проблема, что я не знаю. Я просто советую не терять ни минуты. — Доставь нам всё, что нужно, — говорит Гермиона, — и мы не будем терять время. Ещё один фырк. Он закатывает рукав, возится с чем-то, что у него запуталось на руке. — Вот, — хрипло говорит он и бросает это Волку. Волк, смущённый, раскрывает кулак, и из-под пальцев высыпается ряд чёрных жемчужин. — Подарок от твоей матери, — говорит Эдриан, открывая дверь. — Сам измельчи. Волк тихо повторяет слова, когда Эдриан уже ушёл: — Моя… мать? Он проводит большим пальцем по ожерелью, скользя по жемчужинам, считая их одну за другой, словно чётки. Она надеется, что жалость на её лице не слишком очевидна, когда он оборачивается и смотрит на неё. — А я думал… — Он откашливается и горько смеётся. — Думал, она меня не узнает. — Она твоя мать. — Как можно нежнее, Гермиона тянется и берёт жемчужины из его внезапно ослабевших пальцев. — Она знает своего сына, несмотря ни на какие обстоятельства. Надежда вспыхивает в его взгляде, как упрямый луч света сквозь бурю. Её следующие слова даются легко: — Она поняла, кто ты на самом деле, так же, как и я.

***

Эдриану удаётся добыть все оставшиеся травы, кроме одной. А на следующий день после полудня появляется наперстянка — через Исчезательный шкаф. Её фиолетовые цветы так резко напоминают ей аконит, что сердце сжимается. А когда она разворачивает привязанный к стеблям кусок пергамента, взгляд на нервный почерк Невилла буквально сдавливает горло. Прости меня. Любое желание исследовать шкаф мгновенно умирает. Она быстро закрывает двери и отворачивается. Поворачивает спину к прошлому и сосредотачивается на единственном пути вперёд. К раннему вечеру всё готово. Сложные ингредиенты, но сам эликсир относительно прост в приготовлении. Не требует кипячения или долгого настаивания, как другие зелья. И ритуал сам по себе требует почти ничего. Никаких заклинаний. Никаких особых рун или алтарей. Достаточно просто выпить из одной чаши. — Где мы должны… — Волк замолкает, глядя на вазу, что она держит в руках, их импровизированный кубок после того, как неизвестный слуга убрал бокалы с ужина. — Нас следует сесть, — говорит она, стараясь прогнать дрожь из голоса, опускаясь на колени на полу. Неведомо, как подействует эликсир, но хотя бы не хотелось бы рухнуть без сил. Он следует за ней, его движения слишком скованны и нерешительны. — Парамур… — бормочет он, но тут же тяжело вздыхает и поправляется. — Гермиона, я... Ещё один выдох и затем глубокий вдох, чтобы придти в себя. — Это… стоит для тебя того? Его глаза всё ещё прикованы к эликсиру — такому неприметному, без цвета и запаха. — Это действительно то, чего ты хочешь? Сейчас, возможно, не время для жестокой честности. Но когда он, наконец, поднимает взгляд, эти тёмные глаза смотрят на неё с такой слепой верой, что она не может удержаться. — Ничто из этого не то, чего я хочу. И чего мы с тобой хотим. Она спускается с колен, скрещивает ноги перед собой, приближаясь к нему. — Я не хочу быть здесь. Не хочу терять год жизни. Горькая улыбка скользит по её губам. Она тяжело выдыхает, качает головой. — Я никогда не хотела потерять возможность будущего, как это произошло. Никогда не хотела стать убийцей — сидеть в этой прекрасной тюрьме рядом с тобой, ждать и гадать, убьют ли меня завтра, при этом зная, что, скорее всего, я больше никогда не увижу семью. Я никогда этого не хотела. Он кивает, не произнося ни слова, просто наблюдает. Она знает: если попросит, он выльет сосуд на пол без единой мысли. — Шанс сражаться… — она опускает взгляд, медленно вертя сосуд в руках. — У нас с тобой никогда не было настоящего счастья вместе. Если есть шанс, что мы сможем… шанс жить хотя бы чуть дольше, с тобой… Она глотает тяжело и снова смотрит ему в глаза. Он кажется сбитым с толку. — Для меня это того стоит. Но только если для тебя это тоже важно. Долго он изучает её взгляд, словно каждое слово для него в новинку. Потом, в движении настолько уверенном и точном, что напоминает ей того, каким он был раньше, он протягивает руку и берёт сосуд себе. — Если так, — говорит он, — это будет стоить для меня чего угодно. Даже если даст нам только ещё один день. Он пьёт. По связи она ощущает сладость на его языке. Слишком сладко. Сгущённое, как сироп. Он почти задыхается. По крайней мере, она готова. Выпивает свою половину, стараясь отвлечься на что-то другое: холод в комнате, мерцание свечей, как он вытирает рот тыльной стороной ладони. Она глотает, сколько может, затем опускает взгляд на остатки, вертя их в сосуде. — Чувствуешь что-нибудь? Когда ответа нет, она снова поднимает взгляд, и к тому моменту всё в комнате уже изменилось. Стен больше нет. Потолка и пола — тоже. Вместо них — стекло. Зеркала. Исчезла вся мебель, вместе со всеми окнами. Не осталось ни малейшего следа старой комнаты — кроме него. Он с широко открытыми глазами оглядывается вокруг, а когда поворачивает голову, она видит своё отражение позади него — такое же удивлённое. — Что это за место? — выдыхает он, мгновенно напрягаясь и быстро вставая. Каждое движение отражается в зеркалах десятикратно. Она сначала теряет дар речи. Даже сосуд исчез из её рук, и глухое чувство тревоги подсказывает: это пойдёт совсем не так, как она ожидала. — Я думала… — наконец произносит она, медленно вставая. Её отражения повторяют её движения, пока она осторожно обходит комнату. — Я думала, с ипомеей… возможно, мы увидим кое-что. Но… — Она замолкает, разминая пустые пальцы. Но галлюцинации не могут заставить исчезнуть осязаемые предметы. — Это другое. — Как другое? — Он напряжён больше, чем любопытен, и не зря. Она замечает: его отражения ведут себя странно. Они повторяют движения, но не направление взгляда. Некоторые смотрят на неё. Некоторые — друг на друга. Тот, на кого он смотрит через плечо, продолжает следить за ним, даже когда он оборачивается к ней. Она сдерживает вздох. Ошибочно опускает взгляд, и там тоже её отражение. Приходится закрыть глаза и глубоко вдохнуть несколько раз, прежде чем она позволяет себе сделать единственный логичный вывод. — Мне кажется, мы уже не бодрствуем. — Тогда что мы? — Паника в его голосе так же очевидна, как и по связи. — Сон? Она старается вспомнить точное описание ритуала. Не так, как она его изначально поняла, но... — Может быть. — Она снова открывает глаза, стараясь сохранить спокойствие среди его хаоса. — Совместное подсознание. «Безопасная гавань для самых сокровенных желаний и любопытства». Так было написано. — Безопасная гавань? — Он морщится, проводит пальцами по волосам. В горле застрял странный звук, когда его отражения лениво повторяют движение, с лёгким запаздыванием. — Это… это кошмар. Её собственная тревога подкрадывается, едва заметно, но верно. Это не может идти так. Она не может так быстро его потерять. Что бы это ни было, они должны пройти через это вместе. Без него она точно окажется в ловушке. — Парамур. Слово срывается с губ само собой, на долю мгновения заставляя замолчать его бешеные мысли. И тем же инстинктом она делает шаг вперёд и берёт его лицо в руки. Отводит его тревожный взгляд от всех остальных и прижимает лоб к своему. — Дыши, — шепчет она, глядя в те тёмные глубины, которые уже начинает запоминать. — Я здесь. Я рядом. Её пальцы скользят по острым костям его челюсти, стараясь снять напряжение. — Просто смотри на меня. Он пытается. Но ощущает тяжесть всех взглядов, направленных на него, и против воли взгляд всё время уходит в сторону. — Малфой, — твёрдо произносит она, не в силах отвлечь его в этот раз. — Я… я не понимаю. Я… — Он снова отворачивается, сражаясь с её хваткой, чтобы посмотреть через плечо. — Я этого не хочу. Зачем мне это? Это ведь не мои желания. — Возможно, это мои, — говорит она спокойно. Она не думала об этом, пока произносила слова, но когда его глаза снова устремляются к ней, понимает: возможно, права. — Почему? — выдыхает он. Минуты молчания проходят, прежде чем ответ приходит к ней сам собой, без усилий, почти неосознанно, словно кто-то подсказал. Эликсир. — Может быть, я хочу видеть тебя таким, какой ты есть, — говорит она. Отходит от него, руки опускаются с лица и ложатся на плоскость его груди. Взгляд устремлён влево, к отражению рядом с ними. — Всего тебя сразу. Его отражение в зеркале улыбается ей. Гордо. Подбадривающе. И она, не думая, приближается к стеклу. — Что ты делаешь? — Волк пытается удержать её, словно защитить от этого. От него самого. Но она легко выскальзывает из его охвата, останавливаясь всего в нескольких сантиметрах от зеркала. Отражение Малфоя внимательно наблюдает за ней, всё так же улыбается, но не приближается. Даже когда она прижимает ладонь к поверхности, совмещая её с отражением. — Подойди, — говорит она. Тишина, что наступает после, тяжела и напряжённа. — Малфой… — Она оборачивается к нему, видя его такое неуверенное, уязвимое, совсем не похожее на отражение в зеркале. — Пожалуйста. — Что если это… — Он не двинется, пока не сделаешь это ты. Она не знает, почему так уверена, но уверена. — Как ты… — Доверься мне. Оборачиваясь к зеркалу, она больше ничего не говорит. Решительно ждёт его. Его отражение такое же терпеливое, неподвижное, пока она не слышит, как он делает первый шаг к ней сзади. Зеркальное изображение приближается в его темпе, неторопливо, но теперь без рассинхронизации, и к тому моменту, когда она ощущает присутствие Малфоя за спиной, отражение уже достаточно близко, чтобы она могла различить серый цвет его глаз. Пульс учащается, и она отводит руку от стекла, чтобы протянуть её к его ладони. Вздох срывается сам собой. Его прикосновение никогда не было таким. Слово «целое» здесь кажется нелепым, но именно так это ощущается. И непонятно, кто из них дрожит сильнее, когда она соединяет его ладонь с отражением в зеркале. Вдох Малфоя резче её собственного. — Видишь? — шепчет она, наблюдая, как он смотрит на себя. Осторожно отпускает его запястье и прислоняется спиной к нему. — Это ты. Он выдыхает, наклоняется и кладёт подбородок ей на макушку. Через связь она чувствует его сомнения, но взгляд в серых отражённых глазах торжественный. — Это ты, — повторяет она. Лёгкий постукивающий жест по стеклу, затем она указывает в сторону, на другие зеркала вокруг. — А это тоже ты. Его рука опускается и обвивает её талию, прижимая ближе к себе. Она накрывает его руку своей. — Это ты. И я прошу прощения за всё, что когда-либо говорила, чтобы заставить тебя сомневаться. Последний остаток тревоги уходит из него, и когда хитрая улыбка расползается по лицу его отражения, он охвачен лишь одним чувством. Но едва его пальцы касаются кожи под краем её рубашки, как зеркала вокруг них трескаются, и мир исчезает во тьме. Непонятно, сколько времени прошло между тем мгновением и следующим. Всё, что она знает, они внезапно оказываются в лесу. Идут вместе среди деревьев, ни один из них точно не знает, откуда пришли и куда, похоже, направляются. — Мы всё ещё в этом, да? — спрашивает он через мгновение, и она радуется, что не только она теряет ощущение времени. — Да. — Она косится на него боковым взглядом и замечает, как он настороженно оглядывается на ветви над головой. — И ты всё ещё волнуешься, почему? Первая иллюзия едва ли была той тёмной ловушкой, которую он ожидал. Ему должно быть легче. И всё же... — Если это должно отражать наши самые сокровенные желания, здесь есть вещи, которые я не хочу, чтобы ты видела. Она приподнимает бровь, когда он наконец смотрит на неё. — Деревья? Он фыркает. — Уверен, здесь не только деревья. — Деревья и ветви. И камни тоже. — Она осторожно переступает через один из них, делая вид, что облегчённо вздыхает, когда он не вскакивает и не кусается. Смеётся над его лицом. — Я почти никогда не слышу, как ты смеёшься, — мягко говорит он, следуя за ней. Что-то дрожит в её груди. — Может, это одно из твоих желаний. Он фыркает и ускоряет шаг, догоняя её и обходя, чтобы идти вперёд. — Придётся тебя разочаровать, — говорит он, — но я гораздо более испорчен, чем это. Звучит как что-то, что сказал бы Малфой или та его сторона, которую она когда-то считала Малфоем. Не Волк. Раньше он всегда был таким напористым и устремленным. По крайней мере, раньше. — Ты что, вдруг стесняешься? — спрашивает она, шагнув под низко свисающую ветку, которую он поднял, чтобы расчистить путь. — Намного проще быть смелым, когда не ты контролируешь. И едва он это говорит, как они оказываются на поляне. То пятнистое вечернее солнце, что было всего мгновение назад, внезапно погружается во тьму. Одиночный факел освещает пространство, хотя непонятно, к чему он прикреплён. Гермиона пытается уверенно подойти к большому камню в центре поляны, в основном чтобы успокоить его, но, если честно, это совсем не похоже на комнату с зеркалами. Она не имеет ни малейшего представления. На камне разложен кусок бархата, смутно напоминающий о лунном ритуале, который они когда-то проводили. Но предмет, лежащий на нём, она не узнаёт. — Я не уверена, что… Его длинный, сдавленный выдох перебивает её, и она оборачивается, видя, как он подходит к камню с выражением тёмной покорности. Он берёт острый, изогнутый предмет в руку так, словно знает его идеально. Огромный клык змеи, может быть. Или коготь — думает она. — Что это? Его хватка совсем не мягкая. Сжимает так, словно хочет раздавить. И когда кончик большого пальца касается острого конца, он тихо произносит почти под нос: — Коготь Волка. Невольно она делает шаг назад. Теперь, когда понимает, кому это должно принадлежать, узнаёт его идеально. Слишком хорошо. Знает, насколько он острый и на что способен. На её реакцию он быстро ставит предмет на место и становится перед камнем, прикрывая его собой. — Тебе не о чём волноваться. — Он поднимает руки, словно боятся не камень, а его. — Мы этого не делаем. Он оглядывает лес, качая головой, словно обращаясь не к ней, а к самой иллюзии. — Не этот. — Я не думаю, что у нас есть выбор. — Есть, — говорит он страстно, тяжело глотая. Пытается убедить себя. — Нет. Есть. Он оставил страх ради неё в комнате с зеркалами , без особой борьбы. Она может сделать то же самое. — Скажи мне. — Подходит к камню рядом с ним, обходит с другой стороны, обходя его щит. — Если это то, чего ты хочешь, я хочу знать. — Нет, — почти неслышно отвечает он, и, обернувшись к ней, щеки его пылают. Он жаждет этого, чего бы это ни было. Возможно, эликсир помог ему осознать, как и ей, но он прекрасно понимает, что им здесь нужно сделать. И очень осторожно прячет свои мысли от неё всеми возможными способами. — Ты правда думаешь, что я осужу тебя? Сейчас? После всего? Краснота распространяется, опускаясь вдоль боков его шеи, где мышцы сжимаются непроизвольно. — Я думаю, ты была бы не права, если бы не рассердилась, — выдыхает он. — Ты знаешь меня не так хорошо, как я думала, — говорит она, пытаясь вытащить из него лёгкость улыбкой, но получает лишь гримасу. — Пожалуйста. — Она опускает улыбку. — Доверься мне в этом. Он кусает внутреннюю сторону губы, опускает взгляд. Смотрит на коготь, разрываясь внутри. — Парамур… Слабая улыбка появляется на его лице, и он качает головой про себя. — Тебе стоит перестать использовать это слово против меня. — Перестану, когда оно перестанет действовать. — Она зарывает остатки страха и берёт коготь в руку, поднося к свету. — Давай прямо. Для чего это? — …Искупление. — Искупление? — Её брови снова приподнимаются. — Я думала, это про желания. Какая-то фантазия. Он кивает. — И это фантазия. Фантазия, которую он и я оба… одну, которую я… — Хриплый выдох, долго подбирает слова. — Я. Фантазия, которую я лелею уже некоторое время… с той полной луны. Ей не нужно уточнять — ясно, о чём именно он. — Чего ты хочешь? — осторожно спрашивает она. — Искупить. — Он ещё раз глотает, собирает себя и быстро произносит слова, пока не передумал. — Я хочу, чтобы ты причинила мне боль. Разорвала меня. Рассекла так же сильно, как я рассек тебя в ту ночь, тем же оружием, что тогда использовал. — Почему? — вырывается у неё, не в силах сдержаться. — Чтобы я мог себя простить. — Он снова опускает взгляд, избегая её глаз. — И потому что, честно говоря, думаю, что мне это понравится. На мгновение она теряет дар речи — ошеломленная — и старается не уставиться на него. Она не знала, чего ожидать. Но не этого. Точно не этого. — Но, откладывая в сторону всю эту болезнь… — он спешит заполнить тишину, — это тоже невозможно. — И в дерзком жесте встречается с ней взглядом. Готов к худшему. Она замечает облегчение в нём, когда в её глазах лишь шок, а не отвращение. — Из-за нашей связи. Даже если бы ты хоть на мгновение могла подумать об этом, опыт был бы таким же болезненным для тебя, и заставлять тебя переживать это снова — последнее, чего я хочу. — Он поднимает плечо и отпускает. — Это невозможно. — Не здесь, — говорит она спустя мгновение, постепенно приходя в себя по мере размышлений. — Что? — В реальном мире это невозможно, но здесь, я думаю, возможно. Именно для таких вещей и создан этот ритуал. Безопасная гавань. — Даже так… — Он звучит осторожно и растерянно. — Какая разница? Она вертит коготь в руках, проводя ногтем по склону. Садизм никогда не интересовал её, это точно. Но ощущение, которое она почувствовала в нём, когда он думал об этом… То, как напряглись нервы вдоль позвоночника, когда он позволил себе на короткий миг представить это, буквально искрясь от возможности… Это интересно. Без лишних слов она сжимает коготь сильнее и спрашивает: — Где? Он моргает, уверенный, что услышал неправильно. Она обходит камень, оказываясь лицом к лицу с ним и слегка запрокидывает голову, чтобы удержать взгляд. — Где ты хочешь, чтобы я тебя рассекла? — Я… — он заикается. — Что? …Ты… — Мне импровизировать? Возможно, это решительный, практичный оттенок её голоса убеждает его, что она действительно серьёзна. Всё реально. И каким-то образом он смог это невозможное — получить то, чего так отчаянно желает. И как только это до него доходит... Она никогда не видела, чтобы кто-то так быстро расстёгивал пуговицы. Его пальцы — размытые линии, может быть, они дрожат, и как только рубашка сходит с плеч, он бросает её прочь с силой, гораздо большей, чем нужно. Но всё же, она знала, что он спросит, и он спрашивает. — Ты… ты уверена, что… — Да, Малфой, ради всего святого, — рявкает она. — Просто вставай на колени. И, боже, это невероятно. Восторг, что пронзает его при этих словах, почти заставляет её колени подгибаться, как ударная волна. Она не имела в виду это так, как он понял. Просто он слишком высокий, и ей пришлось бы напрячься, чтобы дотянуться. Но теперь она должна была понимать. Признанный мазохист и скрытый сабмиссив. Невозможно отрицать. Каждый раз, когда она проявляет силу, он становится безукоризненно податливым, словно глина в её руках, и этот случай не исключение. Он опускается перед ней, словно это положение для него естественнее, чем стоять. И выглядит он здесь… потрясающе. Абсолютно, невероятно, неоспоримо потрясающе, думает она. Эти тёмные глаза стали ей так же знакомы, как серые — те же глаза, только в совсем другом свете, и на мгновение она забывает, что держит в руке. Зачем они здесь. Что ждёт их там, когда они вернутся. Она просто хочет поцеловать его — и оттуда, надеется, раствориться в ничто. Ей везёт, что он говорит именно сейчас. Возвращает её к себе. — Любое место подойдёт. На твоё усмотрение. — Простые слова, произнесённые с такой страстью, грудь его поднимается и опускается, либо чтобы приспособиться к задержанному дыханию, либо оттого, как пульс бьётся о рёбра. — Я… — Если она слишком долго думает об этом, хотя бы буквально, опьяняющий туман рассеивается, сомнения и колебания возвращаются. — Думаешь, останутся шрамы? В реальном мире, когда мы… — Надеюсь, — говорит он без колебаний, протягивая руку к её запястью. — Но сомневаюсь. Она слегка сопротивляется, когда он приближает край когтя к своей коже. Кожа уже изранена — отчасти из-за проклятия Гарри, отчасти из-за неё. Неудачная попытка «Благодеяния». — Это не была неудача, — резко поправляет он, заставляя её оторвать взгляд. — Ты спасла нашу… мою жизнь. Пойми это. Эти шрамы — подарок. — Удваивая усилия, он приближает её запястье так, чтобы кончик когтя коснулся одного из шрамов. — И я был бы счастлив, если бы ты открыла их снова для меня. Она задыхается, когда плоть разрывается под давлением, первая капля крови проступает на поверхность. Ожидает боль, но вместо этого чувствует только, как напрягаются его мышцы. Готовность. Ожидание. — Так, — продолжает он, медленно отпуская её запястье, когда уверен, что она сама не отдернется, — когда я проснусь, смогу поверить, что это произошло из-за этого. Эти глаза доверяют ей полностью. Хотят этого так сильно, что даже при поиске по связи она не может обнаружить в нём ни малейшего сомнения. — Я остановлюсь в любой момент, — шепчет она, тяжело глотая. — Просто скажи слово. Он кивает. — Не скажу. Собрав дыхание, она корректирует хватку, и затем проводит когтём чисто от грудины до плеча. Должно быть больно. Обязательно. Она знает это по собственному опыту. Но когда кровь начинает течь,багровый поток медленно стелется по его груди, глаза его смыкаются, и всё напряжение уходит волной. Долгожданный, глубокий выдох. Она продолжает, боясь колебаний и потери решимости. Находит следующий шрам. Один из длинных, внезапно обрывающийся у рёбер, там, где он становится её. Это пугает, насколько легко острый край разреза проникает в него. Как какой-то чудовищный, живой скальпель. Но он даже не дернулся. Когда она достигает пятого или шестого шрама, она понимает, что резала слишком глубоко. Крови слишком много. Достаточно, чтобы закружилась голова, запах опьяняет. Чрезмерно. В какой-то момент ей приходится упереться рукой в него, чтобы правильно распределить силу, и ладонь скользит по крови, оставляя след на его животе. И когда он вдруг наклоняется, прижимая лоб к её рёбрам, она уверена, что он потерял сознание. Паника — коготь выскальзывает из её окровавленной руки, пока она пытается приподнять его голову. — Малфой? Малфой? Ты… Лишь когда ей удаётся слегка сдвинуть его обратно, она видит, как он прижимается к ней, целуя её через одежду, пытаясь просунуть руки под ткань. — Малфой — Спасибо. Слова звучат низко в горле. Она чувствует вибрацию, тепло дыхания. Как ни странно, с ним всё в порядке. Более чем в порядке, если ориентироваться на связь. Она не помнит, когда в последний раз ощущала такую лёгкость с его стороны. Но, как и он, она должна спросить. Размазав по его щекам и окрасив волосы кровью, она подтягивает подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты уверен, что… Её дыхание застывает. Она никогда не видела этих глаз раньше. Никогда такого цвета. Плетение оттенков, радужка смешана с чёрным и серым, словно краски растеклись вместе. Они слились, существуют вместе, стали единым целым. И то, что она видит потом, это то, чего ждала всё это время. Та нежность, что держится в его взгляде, не исчезает ни на йоту. Эта преданность, сила и привязанность, что она знает по глазам Волка, не исчезают, они лишь уступают место. Подстраиваются, компенсируя жар всех воспламенившихся в них чувств. Упрямство. Вызов. Высокомерие, которых ей так не хватало. И когда его пальцы расстёгивают последние три пуговицы её рубашки, а губы касаются кости её бёдра, сарказм снова возвращается в его тон. Легко. Мышечная память. — Правда ли для того, чтобы перейти на «ты» с именем, нужно всё это? Она смеётся. Смех, который ей был так нужен. Смех, что заставляет голову запрокинуться, а глаза закрыться на мгновение. Его зубы касаются кожи. — Что‑то смешное? — Нет. — Она качает головой, задыхается от восторга и смотрит на него снова. — Нет. Ничего смешного. — И проводит пальцами по его волосам, оставляя ещё больше красных следов на упрямых полукудрях. — Ты сильно кровоточишь. — И что с того? Он умудряется расстегнуть несколько пуговиц одной рукой, затем заканчивает последние у груди и скидывает рубашку с плеч — и выглядит довольным, напоминая себе, что под ней ничего нет. — Просто… подумала, тебе стоит знать, — говорит она, сбивчиво, когда его руки берутся за талию, а он снова цепляет зубами возле шрама «Благодеяния» под её рёбрами. — Я в курсе, — шепчет он ей на кожу. — Я был здесь. И это именно то, что ей было нужно услышать. Последний кусок пазла встаёт на место. Доказательство того, что ничего не изменилось — всё просто переставлено. Что ничего никогда не было потеряно. Нет стороны невинной и нет стороны виноватой. Нет вообще сторон. Только сомнения, страхи и столько отрицания. Естественная магия проявилась в нём, чтобы разделить там, где должна была соединиться. Просто сила, пробудившаяся раньше, чем он научился её использовать. Она в этом более уверена, чем во всём остальном, и даже не понимает, почему. И единственное чувство, способное сравниться с её облегчением в этот момент, — это гнев. — Дурак, — шипит она, пальцы вцепляются в его волосы, запутывая их. — Кто? — Он теперь занят её нижней частью, снимая с неё всё, что только может найти. — Ты, — рычит она, отступая в сторону, когда он стягивает ткань до её лодыжек. — И я. Мы оба. Мы могли бы решить это давным-давно, если бы перестали слушать все эти книги. Грубо он подтягивает её на колени перед собой, выравнивая их взгляды. — Пожалуйста, — выдыхает он, притягивая её так близко, что почти говорит прямо в губы. — Перестань говорить хоть раз. Хорошо. Да, она перестанет. Или хотя бы попытается. Его язык скользит в её рот, и всё остальное исчезает. Она думает только о его руке, сжимающей её кудри. О внутренней стороне своих бёдер, скользящей по внешней стороне его. О тепле крови на всей его коже, что будто отказывается высыхать. Скоро это тепло повсюду, и она с удивлением замечает, как оно попало в её волосы. Достаточно, чтобы казалось мокрым. Тяжёлым. Как оно оказалось на их руках. Как она ощущает, как стекает по лицу, и чувствует его вкус на губах. Кровь, что не имеет вкуса его. И не имеет вкуса её собственной… Их обоих осеняет это одновременно — они отстраняются, чтобы вдохнуть, открывают глаза и видят столько красного. Лес исчез, вместо него тёмная плитка вокруг и почти ничего больше. Кровь попадает ей на ресницы, когда она моргает и поднимает взгляд к Малфою. Он весь в крови, её так много, что невозможно разглядеть цвет кожи. Абсолютно пропитан. Взгляд вниз показывает, что с ней то же самое, и она не понимает, почему не паникует. Но Малфой чувствует себя так же спокойно, даже когда она отстраняется достаточно, чтобы осмотреться, и на мгновение видит только больше крови. Капающей с них. Скапливающейся на плитке под ними. Просачивающейся по длинному следу, уходящему влево. И сейчас, без сомнения, наступает момент для паники. Момент, чтобы заболеть, закричать, встать и убежать. Но ей просто не хочется. Эта кровь принадлежит трупам, разбросанным вдоль пути прямо к ним. Тела согнуты и изуродованы так, что она не узнала бы некоторые из них, даже если бы знала, кто это. Но одно лицо она узнаёт. И посчитать до шести несложно. Грейбэк и все его приспешники. Её первая реакция должна была быть другой. Любой другой, только не изогнутые губы. Не язык, что снова тянется, чтобы попробовать её вкус, теперь, когда она понимает, что это. Это не так сладко, как у Малфоя — ничто не может быть таким, но всё же сладко. — Чья это фантазия? — спокойно спрашивает Малфой, с интересом глядя в мёртвые, расфокусированные глаза Грейбэка. — Твоя или моя? — Я… думаю, моя, — отвечает она. Он оборачивается к ней, и его наклонённая улыбка обнажает белые зубы — резкий контраст на фоне всей этой красноты. — А я думал, что моя, — говорит он. Она не знает, кто начал первым. Возможно, они столкнулись одновременно — страсти хватает с обеих сторон. То, что минуту назад было страстью и нежностью, превращается во что-то больше похожее на насилие и жадность. Зубы мучают губы, ногти царапают нежную кожу. Кровавая плитка ударяет по её спине, когда она падает назад, унося его с собой. Он, кажется, ценит эту боль, скользя руками по каждому дюйму её тела, вызывая ещё больше. Синяки — его грубая хватка на её шее слишком сильна. Она старается ещё сильнее сжать его. Слов почти не остаётся, но несколько всё же прорываются. Он, отрываясь от её губ, ведёт язык вниз между её грудями, вдоль всего тела. — За это нам в ад, — выдыхает он. Она, кусая собственную руку и наблюдая, как его голова опускается между бёдер: — Да, думаю, так. Он говорит сквозь жадность и нетерпение: — Мне всё равно. Её вкус смешан с вкусом смерти. С вкусом убитых врагов. С вкусом справедливости. Он не может насытиться, прижимая её дрожащие бёдра, раздвигая их до боли, чтобы снова и снова возвращаться. Смотрящая в потолок, она отдаётся этому. Позволяет волнам ощущений накатывать — иглы и шипы экстаза, каждый толчок прокатывается так сильно, что плечи поднимаются с пола. Он знает, что это слишком, но не останавливается. Снова шепчет: — Мне всё равно. Она так же безумна, и в то же время, одновременно, абсолютно ясна. — И мне тоже.