Don't Look Back / Не оглядывайся

Они приходят в себя на полу, примерно там, где начали. В нескольких метрах друг от друга. Одежда цела, тело чистое. Как будто ничего этого не происходило. И первое, что приходит ей в голову, это паника. Она поворачивается к нему, задаваясь вопросом: а может, и вправду ничего не было? И что это могло бы означать... Его взгляд как грозовой туча, встречается с её взглядом, в нем переплетение серого и чёрного, ещё более беспомощно переплетающееся, чем раньше. Оттенки распределены равномерно, ни один не превалирует — просто оба. Все вместе. Эта картина наполняет её кровь тяжёлым, тёплым облегчением, словно пар. Облегчение усиливается многократно с первым же словом, произнесённым им. — Грейнджер. Простое приветствие, и в то же время способное нести столько смысла. Возможно, дело в том, как он произносит это. В его тоне. Нежность с едва уловимой, колкой ноткой. Или, может, это имя просто звучит правильно. Более естественно, чем любое другое, которым он называл её. Она поворачивается на бок, чтобы видеть его лучше, отбрасывая локоны с лица. К этому моменту его собственные кудри окончательно освободились от медленно угасающего заклинания — свободные светлые завитки сплелись на лбу, как выгоревшие на солнце лозы. Прекрасно. Свободно. — Малфой, — отвечает она в ответ — и кажется, это закрепляет чувство равновесия, замыкает круг. Идеальная симметрия. Между ленивыми, тяжёлыми морганиями Малфой изучает её черты, и, возможно, впервые за все годы её знакомства с ним, он выглядит полностью спокойным. — Я не чувствую себя на год ближе к смерти, — говорит он спустя некоторое время. — А ты? Она почти смеётся, потому что, честно говоря, совсем забыла обо всём этом. — Нет. — А как ты себя чувствуешь? Опустив взгляд, отводя его от силы его глаз, что так отвлекает, она делает паузу, чтобы прислушаться к себе. Прислушаться к связи. Есть только один способ описать это ощущение. Лёгкое, приятное жжение магии, что пронизывает её мышцы. Энергия, что гудит под кончиками пальцев. Ощущение уюта и комфорта в собственной теле. — Живее, чем когда-либо… — выдыхает она, поднимая взгляд к нему. И успевает заметить вспышку жара в его глазах. Вдруг он тянется к её руке, переворачивает её ладонь в своей, чтобы рассмотреть выступающие шрамы руны на её коже. — А ты? — спрашивает она, голос слегка дрожит от его прикосновения, когда он проводит кончиком пальца по руне. — Как ты себя чувствуешь? Как и она прежде, Малфой даёт себе мгновение, чтобы обдумать, а потом отвечает просто: — Целым. Она бы улыбнулась на это слово, если бы не его губы, что заменяют пальцы, поцелуй обжигает шрамированную кожу и крадёт дыхание. Он поднимает глаза, услышав её вздох. Пауза всего на мгновение, выдох тёплым потоком скользит по её запястью, затем его зубы касаются кожи, всё это время внимательно наблюдая за ней. Её пальцы на ногах сжимаются, и она пытается повернуться на полу, спрятать лицо. Спрятать чрезмерно сильную реакцию на такое, казалось бы, незначительное прикосновение. Но Малфой, неумолимый, поднимается с боку и опирается весом, чтобы прижать её на спину. Там, где скрыться невозможно. Ей повезло: её отвлекает то, как его бёдра обрамляют её таз. То, как эти тёмные глаза внимательно изучают её, сосредоточенно обдумывая что-то. Она слышит каждую мысль. Он не скрывает их от неё. И хотя на его лице читается сосредоточенность, будто он решает загадку, на самом деле он думает только об одном. О том, что ему позволено сделать с ней. Дыхание раздувается в её лёгких, задерживается там на мгновение, пока она смотрит на него. Думать о том, что в этот момент он всё ещё считает, будто ему нужно разрешение… Нет. Не тогда, когда он чувствует всё, что она чувствует. Не тогда, когда он знает, на что она способна ради него. На что она уже шла ради него. Возможно, величайший волшебник их поколения теперь мёртв по её вине. Она предала тех, кто доверял ей больше всего, и, вероятно, больше никогда их не увидит. Её автономия утрачена — палочка стала пеплом. Всё ради него. Выборы, которые она делала только для того, чтобы быть рядом с ним, бесповоротны, и он прекрасно это понимает. Так что — нет. Ему не нужно разрешение. Но всё равно он спрашивает. Она с готовностью даёт его. — Что угодно, — шепчет она. Он глубоко выдыхает. Тяжело. В этом вздохе чувствуется облегчение и освобождение от отпущенной сдержанности. Сев на пятки, он довольно быстро расстёгивает пуговицы рубашки, освобождая их и позволяя тонкой ткани соскользнуть с плеч. Её взгляд тут же падает на косые шрамы на его груди — они поблекли, зажили, как она и предполагала — знала, что это иллюзия. Но образ той свежей крови, стекавшей по его рёбрам, всё ещё жив в её воображении. Малфой следует за её взглядом и на мгновение останавливается. Кажется, оценивает их тоже, но в новом свете. А потом он погружается в размышления так глубоко, что её движение застает его врасплох. Он вздрагивает, когда она протягивает руку, и ещё больше удивляется, когда видит, как её пальцы скользят по одной из побледневших, раздражённых линий. Она сама удивляется и внезапно спрашивает: — Почему ты думаешь, что тебе нравится, когда тебя ранят? Мысль неуместная — совсем не то, что она собиралась сказать, и способная испортить момент. Но хотя бы тон её мягок. — Ты знаешь? Малфой, кажется, не против вопроса. Лишь слегка приподнимает бровь, когда она снова встречается с его взглядом, чуть пожимает плечами. — У меня есть теория, — говорит он, снова опуская взгляд. Ведёт пальцем по участку оголённой кожи на её бёдре. — Но сомневаюсь, что ты захочешь её услышать. Сейчас это кажется ей смехотворным. — Расскажи. Пожалуйста. Эти беспорядочные движения находят смысл, когда его пальцы касаются подола её рубашки и затем скользят вверх. Один за другим он начинает расстёгивать пуговицы. — Мой отец не был ласковым человеком. Он не верил в награду за достижения, — говорит он. Пуговицы не составляют ему труда, это же его рубашка, и без особых усилий он сдвигает рукава с её рук, оставляя её обнажённой выше талии. Она почти не замечает этого, отвлечённая его словами. Неожиданным напоминанием о Люциусе Малфое и воспоминаниями, что они вызывают. — Будь осторожен с Поттером, — велел он тем фигурам в мантиях за своей спиной почти год назад, в Отделе Тайн. — Если нужно, можешь убить остальных… Она ни на секунду не ждёт привязанности от такого человека. Но она и не его сын. Его сын теперь тщательно работает с застёжкой на её штанах. — Быть Малфоем значит быть чемпионом, — всегда говорил он. — Победа — это должное, а не подвиг. Всё меньшее, чем совершенство, недостойно имени. — Сев на пятки, он аккуратно поднимает её ноги с пола, чтобы сдвинуть ткань ниже колен. — В детстве для меня главное было доказать ему свою ценность. Доказать, что я достоин. Но независимо от моих достижений, каким бы выдающимися или престижными они ни были, это никогда не было достаточно, чтобы впечатлить его. Теперь, когда она полностью обнажена, сосредоточенность слабеет. Трудно думать о чём-либо, кроме медленного скольжения его рук, грубые ладони ведут по линии бедра, которое он закинул на свое бедро. Сосредоточиться на чём-то, кроме прикосновения его губ к внутренней стороне её колена, невозможно — короткое касание его языка по слишком чувствительной коже. По её звуку он понимает, что ей едва удаётся сосредоточиться. Чувствует, как туман проникает в её мысли через связь. Но он продолжает так, будто это обычная беседа за чаем. — Со временем я понял, что внимание от него я получал только тогда, когда терпел неудачу, — его губы замирают, наткнувшись на край шрама — первого из многих, что идут по задней поверхности её бедра. Колеблются, а затем решительно касаются, сжимая колено и осторожно раздвигая ноги для удобства. Он говорит короткими фразами, водя языком по изгибу шрама, делая вид, что не замечает, как её позвоночник вздрагивает, приподнимаясь над полом. — Поэтому я стал делать это специально. Терпеть поражения. Сжав руки в кулаки, она принудительно удерживает себя. Сжимает челюсть и заставляет душу не улетать из тела, как того хочет связь, решительно настроенная услышать каждое слово. — Часть меня просто хотела существовать для него, — говорит Малфой, когда его пальцы достигают неглубокой впадины в верхней части её бедра. — Хотя, признаюсь, другая часть явно получала удовольствие, провоцируя его. — Он пожимает плечами, словно не сосёт синяк на коже рядом с косточкой бёдра, ногти царапают тигриные полосы по её обнаженным бедрам. — А избиения… это было всего лишь побочным эффектом. Её сонные глаза слегка раскрываются, желудок сжимается от одной только мысли об этом. И как ни странно, несмотря ни на что, она слушает. — Но со временем, думаю, это что-то изменило во мне. Химически, — его голос опускается, едва слышимый шепот на её коже. — И теперь я связываю боль с вниманием. Боль — это привязанность. Ослабив напряжение в одном безкровном кулаке, она тянется к нему. Позволяет руке лечь поверх его руки на своей талии. — …Прости. Он, похоже, приветствует это прикосновение, пальцы переплетаются с её, даже когда он выдыхает, будто отбрасывая её слова. — Не нужно, — шепчет он, затем поднимает взгляд с той хитрой, лукавой улыбкой, что напоминает ей о ранних годах. — Это делает каждую обычную бумажную порезку гораздо интереснее. Слова возвращают её в тот день. В тот урок зельеварения давным-давно. Их первое совместное ощущение. Малфой тоже помнит это — и его улыбка слегка исчезает, теряя остроту. — Наверное, это ещё и причина, почему так легко было влюбиться в тебя. Легко? Эта мысль, почти невероятная, прорывается в её сознание с такой силой, что невозможно, чтобы он не заметил. Он мягко смеётся у неё на коже. — Есть разница между тем, чтобы осознавать что-то, и тем, чтобы признаться в этом себе. Мне никогда не было легко это принять, но, чёрт возьми, я точно понимал, что со мной происходит. Её грудь дрожит. Они похожи друг на друга гораздо больше, чем она могла себе представить. Малфой на мгновение останавливается в своём исследовании, скрещивает руки на её животе и прижимает подбородок в впадину её бёдра. Подбородок такой же острый, как и выглядит, но она не возражает. — Но если подумать… все те разы, когда я терпел неудачу, хотя бы в учёбе, — кому я её терпел? Каждый раз, когда я проигрывал, я проигрывал тебе. И когда я стал проигрывать нарочно, ты стала очень важной частью уравнения. Я всегда мог рассчитывать на то, что ты меня побьёшь, — странно, что тон его голоса звучит так спокойно, почти позитивно. — А быть побитым Грейнджер означало для меня побои, когда отец доходил до этого. — Он поворачивает голову и мягко целует кожу чуть ниже её пупка. — После этого всё стало почти неизбежно. Проигрыш Грейнджер = боль. Боль = удовольствие. Лишнее убрано — и вот, Грейнджер = удовольствие, по крайней мере в моей извращённой голове. Она неверяще окидывает его взглядом, и издаёт единственный здравый ответ, который приходит в голову: — Это ужасно. — Я знаю. — Это должно меня беспокоить. Он рискует ещё одним поцелуем, на этот раз намного ниже первого. — И что? — спрашивает он тихо, почти с вызовом. Врать здесь бесполезно. — Совсем ничего. Его смех зловещ, и одновременно он разводит руки и снова берётся за её бёдра, раздвигая их. Она цепляется за свои мысли, отчаянно стараясь удержать рассудок. — Мне жаль, правда… из-за твоего отца. Малфой снова выдыхает и качает головой. — Мне всё равно. Я больше не хочу о нём говорить. — И когда он снова смотрит на неё, его ухмылка стала бесконечно более злой, и она клянётся, что пятнистый чёрный в его глазах стал чуть глубже. — Но я скажу одно — как бы больно это ни было, мне нравится думать, как бы он ужаснулся. Узнав, что я упомянул его, пока делал это. — Его тело опускается ниже на пол, устраиваясь так, будто намерен остаться здесь надолго. — И для тебя, из всех людей. Думаю, это могло бы его убить. Она чувствует его дыхание у самой вершины бёдер. И когда его хватка усиливается, а голова наклоняется вниз, у неё хватает рассудка упереться руками в пол, плотно прижимая ладони. — Если я когда-нибудь снова увижу его, напомни мне упомянуть это. С первым касанием его языка они одновременно задыхаются — электрический шок беспощадно проходит через связь. И с этого момента ей остаётся лишь откинуть голову назад и отдаться. Позволить шторму разразиться, а приливу ощущений смыть её. Позже, когда они лежат вместе в постели, тела переплелись и окутаны тьмой, она говорит ему то, что он должен знать. То, что собиралась сказать раньше, и сказала бы, если бы его язык не был столь настойчив. — Я чувствую себя в безопасности, — говорит она тихо. На случай, если он уже заснул. — Дышать гораздо легче теперь, когда ты здесь со мной. Всей твоей полнотой. Он не спит. Конечно, не спит. Через связь она чувствует, как он боится сна. Боится ослабить охрану. Оставить её одну хоть на мгновение. Но усталость слышна в его голосе. — Даже после всего, что я с тобой сделал? — выдыхает он в изгиб её плеча. — Даже таким, какой я есть? Она знала, что он скажет что-то подобное. Пальцы скользят по линии его предплечья, туда и обратно, мягко, успокаивая. — Когда загнаны в угол, испуганные животные способны на ужасные поступки. Ты сделал то, что считал необходимым, — говорит она, поворачиваясь к нему и перебрасывая ногу через его бедро. — А так, как есть сейчас, ты гораздо понятнее мне. — В каком виде? — Полностью запутанный, — шепчет она, прижимая нос к его затылку. — Хаотичный. Высокомерный, так и нежный. Неуверенный и безрассудный одновременно. Ужасный и прекрасный. Он, похоже, чувствует слёзы, что собираются в её глазах, ещё до того, как она их замечает, но она благодарна, что он не пытается их остановить. Благодарна, когда он лишь отстраняется, чтобы прижать её ещё крепче. Её голос срывается, слова вырываются сквозь внезапный, неконтролируемый поток слёз, пропитывающий его грудь: — Я ненавижу тебя. Боже, я ненавижу тебя — я скучала по тебе сильнее всего на свете. Он позволяет ей плакать дольше, чем она сама знает, говорит лишь тогда, когда слышит, как хриплые, злые всхлипы затихают. — Жаль, что это все случилось из-за меня, — почти неслышно произносит он. — Из всех людей на свете жаль, что это был я. Закрыв глаза, наконец сумев перекрыть поток слёз у самого истока, она сжимает челюсть и медленно качает головой. И из всего, что есть, она знает одно: — Мне нет.

***

Предупреждение Эдриана срабатывает уже ранним вечером на следующий день — и снова их выводят из комнаты. Только на этот раз, спускаясь медленно, словно обречённо, по лестнице особняка, они идут бок о бок — руки сжаты вместе. С высокого конца стола Волан‑де‑Морт замечает это сразу. Щёлкает языком, наклоняет змеиную шею, чтобы рассмотреть их с другого ракурса. — Как трогательно, — говорит он, дождавшись, пока смех его последователей утихнет. — Проявление привязанности. —Проявление силы, —ей хочет высказаться, но хватка Малфоя сжимает её руку сильнее. Она отвлекается, осматривая всех, кого узнаёт за столом. Нарцисса, конечно, здесь. Жёсткая, как прут, взгляд отвёрнут. Беллатрикс тоже, рядом с Грейбэком, а он сидит слишком близко к змею во главе стола — расположение слишком серьезное для человека его ранга. Его звериные глаза светятся, будто он знает то, чего другие не знают. Эдриан — последний, кого она узнаёт, и единственный стоящий. В нескольких шагах за Нарциссой, его взгляд мечется между ними, полный нервной неуверенности, что совсем не успокаивает. — Кажется, — говорит Волан‑де‑Морт, отводя взгляд, — вы всё ещё можете оказаться полезными. — Кажется, вы починили пол, — выдыхает она, даже не собираясь говорить вслух — только что заметив, что огромный шрам, который она вырезала в мраморе, теперь запечатан, но слова вырываются сами собой. Снова его последователи шипят и ахают в защиту своего тёмного лорда, за проявленное неуважение. Но Волан‑де‑Морт лишь улыбается, и это кажется ещё хуже. — Как чудесно видеть вас снова, — шепчет он, наклоняясь и опираясь подбородком на сложенные руки. — Я соскучился, с того момента, как я наблюдал за вашей силой. Теперь он встаёт, жестом указывая в сторону, не отводя взгляд от них обоих. — Я отсутствовал, как видите. Возвращал старых знакомых. Говорят: «Заговоришь о дьяволе — он тут как тут». В этот раз это оказалось верно. Из затемненного коридора, слева от камина выходит Люциус Малфой. Бледный, болезненный, словно он впервые покинул Азкабан только этим утром. При виде его Малфой застывает рядом с ней. Она чувствует, как кровь отхлынула от его лица. Слышит отголоски вчерашних слов, теперь горьких и резких. Они преследуют его. Но Люциус даже не обращает внимания на сына. Он лишь послушно шагает к месту, оставленному для него за столом, и оттуда смотрит прямо перед собой. Глаза пустые. Бездушные. Ей хочется его разорвать. Облить кровью весь стол, а потом извиниться перед его женой за беспорядок. Вместо этого она отворачивается, молясь, чтобы Малфой не заметил этих мыслей. — В моё отсутствие, — продолжает Волан‑де‑Морт, — похоже, произошли события, достойные внимания. Прорыв в эксперименте, за которым я наблюдал довольно долго. Она не может понять, что тревожит её больше. То, как он кладёт костлявую руку на плечо Грейбэка. Или то, как Грейбэк встаёт и просто уходит. Она насчитала пятерых, следующих за ним. В конце концов, дело оказалось не в этом. Самое тревожное — взгляд в сторону и наблюдение, как Эдриан закрывает глаза. Малфой… — шепчет она через связь. Грейнджер… — отзывается он, и даже в голове голос дрожит. Я здесь. Что бы ни случилось, я здесь. Их руки начинают потеть, сжаты так крепко, что между ними не осталось ни малейшего пространства. Железная хватка. Я тоже. Вместе они делают глубокий вдох. И как раз вовремя. Взмах палочки Пожирателя смерти — и из ниоткуда возникает клетка. Её прутья словно вырастают из мраморного пола, поднимаются вокруг них, как тростник из воды. С громким грохотом их края соединяются с четырёх сторон, запирая их в коробке не больше обеденного стола. Гермиона откидывает голову назад, наблюдая, как металл сшивается сверху. — Видишь… — Волан‑де‑Морт медленно подходит к прутьям с другой стороны. — Волк по природе существо мало пригодное. Что толку от создания, чья сила проявляется лишь раз в месяц? Гермиона старается успокоить учащённый пульс, цепляется за малейшую надежду. До полнолуния ещё неделя. Пыталась держать счёт прошедших дней. Но Волан‑де‑Морт, несомненно, тоже это знает. И пульс, что она ощущает, бьётся не её — это пульс Малфоя. — Но природа, как оказалось, поддаётся. Правильная магия может подчинить её своей воле, — его багровые глаза блестят, внимательно наблюдая за ней сквозь щель. — И наконец я заставил её работать против самой себя. Из тени рукава он достаёт палочку и поднимает её вверх. — Волк может быть рабом луны, — произносит он, — но что это значит, если сама луна — мой раб? Заклинание почти бесшумное. Слишком тихое, чтобы разобрать слова. Но серебристый свет, вырвавшийся из палочки, громче, чем она могла представить. Пронзительная, кричащая магия словно раскалывает потолок, и ослепительный свет заливает всю комнату. Они отступают в клетку, теряя хватку друг друга, пытаясь защитить глаза. Почти невозможно различить что-либо, пока первый ослепительный блеск не стихает — и тогда ей кажется, что она предпочла бы быть слепой. Сквозь прутья потолка клетки свет постепенно ослабевает, превращаясь в знакомое сияние. И когда она поднимает глаза, перед ней — лик полной луны.