Грань реальности

Глухая боль в боку напоминала о том, что произошло. Наёмник прижимал к ране кусок грязной ветоши, которую каким-то чудом нашел в одном из ящиков склада. Пуля лишь чиркнула, но кровотечение было ощутимым. Он слышал удаляющиеся шаги «чистильщика», потом — звук машины. Они ушли. Его считали мертвым. Это было ему на руку. Алки просидел в темноте склада ещё около часа, наблюдая за пустыми улицами через разбитое окно. Страх не отступил, но к нему примешалось что-то новое — холодный, расчетливый гнев. Его пытались убить свои же. Обычная история в его мире, но впервые он почувствовал, что не хочет просто исчезнуть. Он хотел отплатить. И тогда в голове блеснула мысль, рискованная до безумия, но единственная, которая имела смысл. Костенко. Но идти на Лубянку в офис..? С его ранением и статусом неуловимого преступника? Самоубийство. Но у Костенко была квартира. Адрес, который наёмник, как профессионал, наверняка бы «пробил», будь у него время и возможности. Сейчас же, он рискнул, используя знания, которые получил в своей «профессии». Он знал, где живет Костенко, благодаря одной из прошлых, менее официальных, «операций» по его слежке. Черный внедорожник, такой же, как тот, что стоял у здания ФСБ, бесшумно подъехал к типовому многоквартирному дому в спальном районе Москвы. Из машины вышел Костенко. Он выглядел уставшим, но его плечи были прямыми. Он поднялся на третий этаж, и в окне его квартиры мелькнул слабый свет, проникший в квартиру с лестничной площадки. Сергей шагнул через порог своей квартиры, и его профессиональный инстинкт мгновенно зазвонил тревогу. Он жил один, был педантом и всегда знал, что и где лежит. Коврик у входной двери чуть сдвинут вправо, чего никогда не бывало. Воздух в прихожей слишком плотный, с тонким привкусом железа. Генерал замер. Его правая рука, словно по волшебству, скользнула под полу плаща и выхватила АПС из кобуры. Движение было отточенным, почти рефлекторным, укоренившимся в десятилетиях опасной службы. В ту же секунду его «Вуаль» на запястье коротко пискнула, активируясь, и его импланты начали сканировать пространство, но не на уровне 2046 года, а на уровне привычных, доступных ему в 2013-м сенсоров. В квартире царила идеальная темнота. Костенко медленно, бесшумно двинулся вперед, прижимаясь к стене. Каждая клеточка его тела была натянутой струной. Он проскользнул в коридор, затем — к двери гостиной. Его глаза, привыкшие к полумраку, различали еле уловимые тени. И тогда он увидел его. На полу, прислонившись к стене, сидел Алки. Бледный, с растрепанными волосами, его левый бок был перетянут окровавленной тряпкой. На журнальном столике, под еле мерцающим светом с улицы, аккуратно лежало всё оружие наемника: винторез, несколько ножей, магазины. Он был разоружен и ранен. Дуло АПС Костенко замерло, нацеленное точно в центр груди наёмника. Генерал узнал знакомую одежду наёмника и сразу сложил два плюс два. Палец на спусковом крючке был готов к выстрелу. Это был старый инстинкт. Враг. Вторжение. Парень молчал. Он не дергался, не пытался оправдываться. Его глаза, обычно наглые и дерзкие, теперь были полны усталости и безнадежности. Он просто смотрел на генерала, на дуло пистолета, на его лицо, выражавшее смертельную угрозу. Киллер понимал, что он в ловушке, и теперь его жизнь зависела от воли человека, которого он пытался убить. В этот момент Алки почувствовал себя таким же уязвимым, как его собственные жертвы. Сергей не опустил пистолет. Но его взгляд начал меняться. В нем проступило нечто большее, чем просто холодный расчет. Он видел загнанного зверя, который пришел к своему охотнику просить о пощаде. — Я сам пришёл, — хрипло отозвался наёмник. Костенко сделал глубокий вдох. Дуло АПС не дрогнуло ни на миллиметр. Он продолжал целиться, его мозг работал на пределе, обрабатывая каждую деталь. Раненый наёмник в его квартире, его оружие аккуратно сложено, его голос без вызова, только отчаяние. — Как ты сюда попал? — голос Костенко был низким и ровным, в нем не было ни ярости, ни облегчения, только вопрос. — Это разве важно, — Алки приподнял руки, показывая кровавые ладони, в надежде, что Сергей перестанет в него целиться. — Важно, что меня хотели убить. И я понял, что вы — мой единственный шанс. Я не враг вам сейчас, генерал. Я… я просто хочу выжить. Костенко стоял так еще секунд десять, которые для наёмника тянулись вечностью. Затем, медленно, с почти невидимым усилием, он опустил пистолет. Это было решение, принятое не инстинктом, а новой, болезненно выстраданной мудростью. Он не убрал АПС в кобуру. Просто опустил его, держа наготове. Генерал сделал шаг в сторону, нащупал выключатель и щелкнул им. Яркий свет залил гостиную, заставляя Алки болезненно зажмуриться. В свете лампы Костенко выглядел еще более изможденным, чем раньше. Под глазами залегли темные круги, а шрамы на руках казались особенно контрастными на фоне бледной кожи. — Ты ранен, — констатировал Костенко, его взгляд зафиксировался на окровавленной тряпке. Парень медленно кивнул. — Хорошо…имя? — голос Костенко стал чуть более мягким, но все еще оставался твердым. — Алки, — с какой-то болью в голосе произнес раненый. — Мы поговорим. Обо всем. Но сначала тебе нужна помощь. Он подошел к столу, забрал оружие, используя ткань, чтобы в случае чего не оставить свои отпечатки пальцев, и унес его в другую комнату, заперев в сейфе. Костенко швырнул на стол аптечку. Металлический ящик лязгнул, заставив наёмника вздрогнуть. В квартире было тихо, лишь за окном шумел дождь и где-то вдали выла сирена. Свет кухонной лампы, под которой они сидели, был безжалостным, он выхватывал каждую морщину на лице генерала и каждую каплю холодного пота на лбу наемника. — Снимай куртку. И майку тоже, — голос Костенко был сухим, как треск ломающихся веток. Алки, шипя от боли, начал стягивать с себя пропитанную кровью одежду. Когда он остался по пояс голым, Костенко без тени сочувствия осмотрел рану. — По касательной. Жить будешь, если не начнется заражение, — Костенко смочил салфетку спиртом. — А теперь говори. Кто посредник? С кем ты связывался, когда подтверждал заказ на меня? Он прижал спирт к открытой ране. Алки взвыл, его тело выгнулось, а пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки. — С-сука… — прохрипел киллер. — Мог бы и предупредить! — Ты не на приёме у врача, Алки, — Костенко надавил на рану сильнее, намеренно причиняя боль. В этот момент в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь из подвалов КГБ. — Ты в моей квартире после того, как пытался прострелить мне голову. Я задал вопрос. Имена. Наёмник тяжело дышал, его лицо исказилось в болезненной усмешке. — Ты серьезно думаешь, что я знаю их настоящие имена? Это цепочка. Я видел только «связного» — парня в дорогом костюме, который пахнет старыми деньгами и швейцарским шоколадом. Имя его Куратор. Костенко резко остановился. Он взял пинцет и начал методично очищать рану от ворсинок присохшей ткани. Его движения были быстрыми, почти грубыми. Старые привычки допроса брали верх: он знал, что физический дискомфорт развязывает язык лучше любых уговоров. — Куратор… — Костенко процедил это слово сквозь зубы. — В ФСБ нет такого позывного. Это кто-то извне. Или кто-то, кто очень хочет казаться «своим». — Слушай, генерал, — Алки попытался расслабиться, несмотря на боль. — Ты ведь такой же, как они. Вся эта твоя честность… это ведь просто новая маска, да? Хочешь поиграть в спасителя человечества? А на деле просто выбиваешь конкурентов. Рука Костенко замерла. Внутри него что-то щелкнуло. Многолетний опыт подавления и контроля, установка «сломать врага любой ценой», которая вбивалась в него годами в СССР, вдруг рванулась наружу. В ушах зашумело, а перед глазами на миг поплыли красные пятна. — Что ты сказал? — голос Костенко стал опасно тихим. — Я говорю, что ты такой же мясник, как и те, кто меня нанял, — Алки, подгоняемый адреналином и болью, решил идти до конца. — Просто у тебя шрамы красивее. Ты ведь даже сейчас наслаждаешься моей болью, признай это. Твой КГБшный мозг так устроен… Костенко резко вскочил, опрокинув стул. В один прыжок он оказался рядом и схватил Алки за горло, прижимая его спиной к стене. Его правый кулак взметнулся для удара, лицо исказилось от ярости. Секунда — и он бы раздробил киллеру челюсть. Алки зажмурился, ожидая удара. Но удара не последовало. Костенко замер. Его кулак дрожал в нескольких сантиметрах от лица наемника. В этот момент черные шрамы на его ладонях, скрытые под кожей, отозвались резкой, колющей болью. Словно Сердце Купола из 2046 года снова забилось в его венах, напоминая о цене каждого его гнева, о каждом загубленном им будущем. Он увидел в глазах наёмника не просто страх, а то самое отражение себя — монстра, которым он клялся больше не быть. Костенко медленно, с хриплым стоном, разжал пальцы. Он отступил на шаг, тяжело дыша, и опустил руки. Его кулаки всё еще были сжаты, но ярость начала сменяться ледяным самоконтролем. — Ты… — Костенко с трудом подбирал слова. — Ты ничего не знаешь о том, что я чувствую. И никогда не узнаешь. Он поднял стул и сел обратно, демонстративно положив руки на стол. Шрамы на ладонях медленно остывали. — Еще одно слово о моих мотивах — и ты окажешься на улице. Без моей защиты. А к утру найдут твой труп в ближайшей канаве. Это ясно? Алки, кашляя и потирая шею, медленно кивнул. Его наглость испарилась, сменившись осознанием того, что он только что чуть не перешел черту, за которой нет возврата. Он увидел, что за маской генерала действительно живет нечто страшное, но это «страшное» сейчас находилось под чудовищным замком воли. — Ясно, — прохрипел Алки. — Извини. У меня… длинный язык. — Больше дела, меньше слов, — отрезал Костенко, снова берясь за бинт. Перевязав рану, Костенко достал из холодильника лазанью, которую готовил сегодня утром перед уходом на работу. Микроволновка издала характерный писк — еда подогрелась. Сергей поставил тарелку с лазаньей перед парнем. — Спрошу повторно… Имена тех, кто меня заказал? Наёмник лишь закатил глаза, показывая всем видом, что сейчас не готов к допросу. — Да не знаю я, че прицепился…. — Ты лжешь, — голос Костенко был подобен скрежету стали о гранит. Он стоял над Алки, нависая всей своей массивной фигурой. В тусклом свете кухонной лампы генерал казался ожившим призраком из самых мрачных застенков Лубянки. Алки, бледный и осунувшийся, сидел на стуле, зажимая свежую перевязку. — Я сказал тебе всё, что знаю! — Алки сорвался на крик, и тут же поморщился от резкой боли в боку. — Мы работаем через зашифрованные узлы. Я не вижу лиц, я не слышу голосов. Только пакет данных и подтверждение оплаты. Думаешь, я самоубийца, чтобы скрывать от тебя имена тех, кто прислал за мной чистильщиков? — Ты — профессиональный лжец, Алки. Ты обучен водить за нос следствие, — Костенко сделал шаг ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица наемника. — Ты целился мне в голову. Ты хотел нажать на спуск. И ты хочешь, чтобы я поверил, что ты не знаешь, чью волю ты исполнял? Внутри Костенко клокотала черная, густая злоба. Она не была порождена только сегодняшним днем. Это была ненависть ко всем тем, кто считал человеческую жизнь разменной монетой. Но больше всего его бесило то, что этот парень, этот наемный убийца, был отражением его самого — того, прежнего Костенко. И эта ненависть к самому себе требовала выхода. Алки внезапно рассмеялся — хрипло, надсадно, выплевывая слова вместе с горечью. — Вот он, настоящий «Железный капитан». Весь этот твой гуманизм, все эти сказки про «второй шанс»… Пыль! Декорация! Ты не веришь мне не потому, что я лгу, а потому, что тебе нужно меня ненавидеть. Тебе нужно оправдание, чтобы снова стать палачом. — Замолчи, — процедил Костенко. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. — А что такое, генерал? Правда глаза колет? — Алки уже не мог остановиться. Провокация была его единственным оружием, его способом сохранить остатки гордости перед лицом неминуемой смерти. — Ты ведь наслаждаешься этим. Тем, что я здесь, раненый, в твоей власти. Ты не спасаешь будущее, ты просто упиваешься тем, что ты всё еще можешь ломать людей. Ты — пережиток прошлого, Костенко. Гнилой, кровавый пережиток, который возомнил себя богом. — Я сказал — ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Костенко. — Или что? Ударишь меня? Убьешь? — Алки подался вперед, прямо на генерала, в его глазах вспыхнул безумный вызов. — Давай! Покажи, какой ты «другой». Покажи, что ты не тот КГБшный мясник, который пустил пулю в девчонку в подвале ЧАЭС! Мир для Костенко сузился до одной точки. Прошлые установки, вбитые на уровне рефлексов, возобладали над волей. Гнев, копившийся часами, вырвался наружу лавиной. Сергей нанес короткий, профессиональный удар справа. Не в полную силу, иначе он просто убил бы наемника, но этого хватило. Голова Алки резко дернулась назад, он вместе со стулом опрокинулся на пол. Тяжелый звук удара тела о линолеум эхом отозвался в пустой квартире. Костенко замер, тяжело дыша. Его кулак горел, а в ушах стоял невыносимый звон. Алки лежал на полу, из его разбитой губы быстро сочилась кровь. Он хрипел, пытаясь вдохнуть, его глаза были затуманены. Удар выбил из него всю наглость, оставив только физическую немощь. И тут Костенко почувствовал ЭТО. Черные шрамы на его ладонях вспыхнули нестерпимым, ледяным жаром. Боль была такой сильной, что генерал невольно вскрикнул и прижал руку к груди. Перед глазами на миг пронеслись кадры из 2046 года: мертвые города, синее небо, наполненное радиацией, и бесконечные ряды могил. Каждое проявление его неконтролируемой ярости было шагом обратно к тому кошмару. Каждое насилие было питанием для Джетты. Костенко смотрел на свои дрожащие руки. Ужас перед самим собой охватил его. Он только что сделал именно то, чего от него ждали его враги. Он снова стал зверем. — Проклятье… — выдохнул он, остановившись рядом с поверженным Алки. Генерал протянул руку, чтобы помочь наемнику подняться, но Алки инстинктивно вжался в пол, закрываясь локтем. Этот жест, жест испуганного ребенка, а не профессионального киллера, ударил Костенко больнее, чем любое оскорбление. — Прости… — едва слышно произнес Костенко. Алки медленно опустил руку, глядя на генерала с недоверием и дикой болью в глазах. Он выплюнул кровь на пол и хрипло произнес: — Значит… ты всё-таки человек. Хоть и чертовски опасный. Костенко не ответил. Он рывком поднял стул и помог Алки сесть. Его гнев выгорел, оставив после себя лишь серый пепел. — Я не верю тебе, Алки, — сказал Костенко, и в его голосе теперь была только бесконечная усталость. — Мой опыт говорит мне, что ты лжешь. Но моё сердце… то, что от него осталось… требует дать тебе шанс. Потому что если я не поверю тебе сейчас, я навсегда останусь тем, кем ты меня назвал. Мясником. Он взял полотенце, намочил его холодной водой и протянул наемнику. — Приложи к лицу. Завтра придет Марк. Если ты действительно ничего не знаешь, он это подтвердит. Но до тех пор — больше ни слова о прошлом. Ни единого слова. Алки принял полотенце, его рука заметно дрожала. В кухне снова воцарилась тишина, но теперь она была пропитана не только угрозой, но и общим, тяжелым пониманием. Они оба были жертвами системы, просто стояли по разные стороны прицела. И оба теперь пытались нащупать путь во тьме, которую сами же и создали. Костенко отошел к окну, глядя на огни ночной Москвы. Он понимал: настоящая война идет не со снайперами на крышах, а внутри него самого. И сегодня он едва не проиграл главное сражение.

***

Ночь была тяжелой. Дождь за окном прекратился, оставив после себя лишь мерный стук капель по подоконнику и гулкую, звенящую тишину. Костенко лежал в своей спальне, глядя в потолок, на котором иногда плясали тени от редких фар проезжающих машин. Сна не было. Солдат внутри него, тот самый, что десятилетиями спал вполглаза, не давал расслабиться. В трех метрах от него, за стеной, лежал человек, который несколько часов назад держал его жизнь на кончике указательного пальца. Профессиональный инстинкт нашептывал: «Встань. Проверь. Убедись, что он не перережет тебе горло кухонным ножом». Но другое чувство, новое и болезненное, заставляло его оставаться на месте. Около трёх часов ночи Сергей всё же поднялся. Он двигался бесшумно, как тень, босиком по холодному паркету. Шрамы на его ладонях тускло пульсировали в такт сердцебиению, реагируя на чье-то сильное, сдавленное страдание поблизости. Он подошел к двери в зал. Дверь была приоткрыта — лишь узкая вертикальная полоска тьмы. Костенко замер, задержав дыхание, и заглянул в щель. Зал был залит холодным, мертвенно-бледным светом полной луны. Алки лежал на диване, укрытый старым армейским одеялом. Его лицо, обычно скрытое за маской профессионального цинизма или гримасой боли, теперь казалось совсем юным и беззащитным в этом призрачном сиянии. Он не спал. Его глаза были широко открыты и устремлены в потолок, но взгляд блуждал где-то далеко за пределами этой комнаты. В руках Алки сжимал небольшую, помятую фотографию. Он держал её так крепко, словно это был последний спасательный круг в ледяном океане. Костенко увидел, как по виску наемника скатилась прозрачная дорожка. Алки плакал. Он делал это совершенно беззвучно — ни всхлипа, ни дрожания плеч. Только слезы, одна за другой, вытекали из его глаз, бежали по щекам и исчезали в тени подбородка. Это не был плач от боли в боку или от страха перед генералом. Это было тихое, иссушающее горе человека, который потерял всё и только сейчас, в тишине ночи, позволил себе это признать. Костенко смотрел на него, и внутри него что-то надломилось. Он видел тысячи смертей. Он сам отдавал приказы, которые превращали людей в статистику. Но этот тихий плач киллера над фотографией ударил его сильнее, чем любой выстрел. «У него есть кто-то… — пронеслось в голове у Костенко. — Или был кто-то. Что-то, ради чего он превратил свою жизнь в этот кровавый бег». Генерал медленно отстранился от двери. Он не стал заходить, не стал задавать вопросов и, уж тем более, не стал проявлять фальшивое сочувствие. Он понимал: такие минуты — единственное, что остается у человека личного, когда мир вокруг рушится. Костенко вернулся в свою спальню и сел на край кровати. Его кулак, которым он ударил Алки вечером, всё еще ныл, но теперь эта боль казалась ему постыдной. Он сделал для себя вывод. Алки — не просто механизм для убийства. Он не «пакет данных», как бы называл его Марк. В этом парне, изломанном и опасном, всё еще теплилась искра того самого человеческого, что Костенко поклялся защищать. Его слезы были лучшим доказательством этого. — Значит, мы оба призраки, — прошептал Костенко в темноту. — Просто у нас разные фотографии в руках. Он лег в постель и, на удивление, быстро провалился в тяжелый, лишенный сновидений сон.