Грань реальности

Алки заперся в ванной, повернул кран до упора, и холодная вода с шумом хлынула в раковину. Он плеснул её себе в лицо, смывая пыль, пот и остатки этого кошмара. Поднял голову и посмотрел в зеркало. На него смотрело чужое лицо. Не то, что он видел месяцами — маску бесстрастного наемника, отточенную до совершенства. Сейчас в нем читалась усталость, боль, но… и что-то ещё. Впервые за долгое время в его глазах появилось выражение, далекое от холодного расчета. Он был растерян, и эта растерянность была непривычной. Два дня назад он лежал на крыше, выцеливая голову генерала, а теперь… теперь он спас ему жизнь. Ксюша была в безопасности, и это изменило всё. Он больше не был машиной. Он вышел из ванной, чувствуя себя странно облегченным, но в то же время опустошенным. В воздухе витал запах кофе. Костенко сидел в своей комнате, погруженный в карты и схемы. Для Алки, привыкшего к жестким личным границам и профессиональной отстраненности, это было нечто новое. Он не привык заботиться о ком-то, кроме Ксюши. Но сейчас он почувствовал странное, нелогичное желание… Плевать на протоколы. Плевать на субординацию. Он просто подошел к прикрытой двери комнаты Костенко и, не стуча, вошел. Генерал стоял у стены, на которой висела огромная, расчерченная маркерами карта Московской области. В свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Он что-то бурчал себе под нос, проводя пальцем по карте, от клиники к каким-то другим точкам. — Да оставьте вы эту работу, — сказал Алки, его голос звучал непривычно мягко, даже почти умоляюще. — Надо хоть немного отдыхать. У нас есть ночь, Марк сказал. Куратор тоже не робот. Костенко резко обернулся. Его глаза, обычно настороженные и полные подозрений, сейчас расширились от удивления. Он не ожидал ни этого голоса, ни этого вторжения в его личное пространство, ни этой, почти отеческой, интонации от человека, который всего несколько часов назад был его смертельным врагом. Генерал на мгновение потерял дар речи. Он смотрел на Алки, на его умытое лицо, на чистую футболку. Этот наемник, убийца, дитя Чернобыля, вдруг проявил… человечность. И заботу. — Что тебе нужно, Алки? — наконец произнес Костенко, его голос был глухим от неожиданности. Он не мог понять, что это за игра. Что за новый ход в этом сложном, кровавом детективе. — Ничего, — ответил Алки, подходя ближе к карте. Он не посягал на личные вещи генерала, просто стоял рядом, его взгляд скользнул по меткам на карте. — Просто… у меня тоже была работа. И я знаю, что такое выгорание. Никто не может работать круглосуточно. Вы же не робот, в конце концов. Костенко отвернулся от карты, чтобы лучше рассмотреть Алки. В его взгляде проскочило то, что было похоже на… искреннее недоумение. Этот парень, который недавно был воплощением бездушной эффективности, теперь казался обычным человеком. — А ты, значит, робот? — Костенко позволил себе легкую издевку, но в голосе не было привычной злобы. — Почти, — Алки на мгновение улыбнулся, и эта улыбка тоже была непривычной — живой, а не хищной. — Но даже машины нуждаются в перезагрузке. Генерал опустился на стул. Тяжелый день, который начался с покушения и закончился спасением жизни, требовал своего. Он смотрел на карту, затем на Алки. Может быть, Марк был прав, когда говорил о «глубоких эмоциональных связях». Может быть, Алки действительно не был просто машиной. И возможно, эта неожиданная человечность была ключом к чему-то большему, чем просто сотрудничество. Но Алки не просто так пришел к генералу. Он подошел к столу, на котором лежали бумаги и чашка остывшего кофе. Без лишних слов, без предисловий, Алки вынул из кармана помятую фотографию и аккуратно положил её перед Костенко. Затем он отошел к окну. Его фигура стала силуэтом на фоне ночной Москвы, повернувшись спиной к генералу. Алки не хотел, чтобы Костенко видел выражение его лица, не хотел выдавать ту уязвимость, что обнажилась в этот момент. — Вы знакомы, Сергей, — голос Алки был приглушенным, в нем слышалась стальная нотка скрытой горечи. — Уже… Это Ксюша. Моя девушка. Костенко медленно перевел взгляд с Алки на фотографию. На ней была молодая девушка. Хрупкая, с большими, полными жизни глазами, в которых, однако, читалась затаенная боль. Тонкая рука, обнимающая кого-то за шею — Алки, вероятно. Он почувствовал, как что-то сжалось внутри. — Ради неё, — продолжил Алки, не оборачиваясь, — я и взял заказ на вас. Они обещали много. Лечение. Жизнь. А по итогу… я без вас остался бы ни с чем. Трупом на той крыше, с которой выцеливал вас. Слова Алки эхом отдавались в тишине комнаты, рисуя картину его отчаянной игры. Костенко понимал, что наемник только что раскрыл свой самый главный мотив, свою самую уязвимую точку. И в этих словах было столько безысходности и злости на тех, кто манипулировал им, что генерал почувствовал, как ненависть к Алки в нём трансформируется. Она не исчезла, но стала более сложной, смешанной с гневом на истинных виновников. Сергей оторвал взгляд от фотографии. Он встал со стула. Медленно, бесшумно, словно хищник, он подошел к Алки со спины. Наемник стоял у окна, его плечи были напряжены, он ждал любой реакции, любого удара. Костенко поднял руку и, преодолевая свой внутренний барьер, осторожно, но твердо положил её на плечо Алки. Наемник резко вздрогнул. Его тело мгновенно напряглось, готовое к атаке или защите. Это был рефлекс, глубоко укоренившийся инстинкт выживания. Он сжал кулаки, но не обернулся. Просто замер под неожиданным прикосновением. — Мне жаль, Алки, — тихо произнес Костенко. В его голосе не было привычной жесткости. Только глубокая, горькая интонация человека, который слишком хорошо знал цену таких жертв. — Никто не должен использовать чужую боль ради своих игр. Никто. Уж поверь, я знаю, о чём говорю… — Жалость — это роскошь, генерал, — прошептал Алки, голос его все еще был глухим. — В моём мире за неё платят кровью. Костенко убрал руку с его плеча. — В моём мире тоже, Алки. Но есть вещи, которые не должны переходить черту. И использовать болезнь человека, чтобы заманить другого… это не просто игра. Это война. Генерал вернулся к столу, снова посмотрел на фотографию Ксюши. Потом на Алки. — Она будет в безопасности, — твердо сказал Костенко. — Я обещал. И я свои обещания выполняю. Алки кивнул, всё еще не оборачиваясь. Он знал, что сейчас не время для дальнейших разговоров. И без того слишком много было сказано, слишком много раскрыто. Он забрал фото со стола и вложил его в карман. — Идите спать, генерал, — сказал Алки, его голос снова стал отстраненным. — Завтра будет долгий день. Костенко понимающе кивнул. — И ты тоже. Нам нужны ясные головы.

***

Ночь опустилась на Москву. В квартире стало тихо. Марк, следуя инструкции Костенко, перешел в режим пониженного энергопотребления, и его светодиодный глаз потускнел. Генерал лёг спать, но сон не шёл сразу. Он долго смотрел в потолок, переваривая всё, что произошло, и вспоминая слова Алки. «Ксюша…» Звучало так же, как «Лена». Алки тоже не спал. Он лежал на диване, предоставленном ему Костенко, и смотрел в темноту. Хоть тело и кричало об усталости, мозг отказывался отключаться. Слова Куратора, лицо Ксюши, холодный ствол пистолета во сне, и, наконец, этот странный жест Костенко… Всё это смешалось в сумбурный вихрь. Он чувствовал, что больше не принадлежит себе. Его жизнь была игрушкой в чужих руках, и даже теперь, когда Ксюша была в относительной безопасности, нить, связывающая его с Куратором, не оборвалась. После получаса тщетных попыток заснуть, Алки тихо поднялся. Он двигался бесшумно, как тень, словно и не ложился вовсе. В темноте он нашел свою старую, потертую кофту и натянул её. В кармане всё так же лежала фотография Ксюши. Он тихо вышел из комнаты, прокрался мимо спящего Костенко, чье дыхание было ровным и глубоким. Марк, казалось, был полностью отключен, лишь легкое гудение выдавало его присутствие. Алки аккуратно отпер входную дверь и выскользнул в темный подъезд. Ночной город обволакивал его прохладной тишиной. Лишь отдаленный гул машин и редкие голоса нарушали покой. Алки просто шел, куда глаза глядят. Без цели, без маршрута. Он чувствовал себя чужаком, призраком, блуждающим между мирами. Его мир был миром заказов, боли и выживания. Этот мир, где люди спят, пьют кофе и говорят слова вроде «жаль» и «спасибо», был для него незнакомым и пугающим. Он дошел до ближайшего сквера. Сев на холодную скамейку под старым раскидистым дубом, Алки достал фотографию. Лунный свет падал на неё, высвечивая знакомые черты. Ксюша. Его якорь. Его проклятие. — Что теперь, Ксюша? — прошептал он в темноту, но ответа не было. Он был одинок. Впервые за долгое время он почувствовал эту одиночество не как привычное состояние наемника, а как пронзительную тоску. Он понимал, что вступил в игру, которая намного превосходила его возможности. И Костенко, со всеми его ресурсами и влиянием, был не просто его спасением, а таким же заложником обстоятельств, как и он сам. Алки сидел так долго, пока первые лучи рассвета не начали пробиваться сквозь кроны деревьев, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Он не нашел ответов, но смог немного привести мысли в порядок. Ему нужно было принять новую реальность, в которой он не был один, но и не был свободен. Его путь теперь был неразрывно связан с Сергеем Костенко. И эта мысль, как ни странно, не вызывала прежнего отвращения, а лишь тяжелое, смиренное принятие. Когда солнце показалось над горизонтом, Алки встал. Он спрятал фотографию в карман куртки. Его путь лежал обратно. Туда, где его ждали генерал, биоробот и новая, куда более опасная глава его жизни.