Бархат и пепел

Всю ночь Феликс просидел на кровати, глядя на чёрный лепесток, лежавший на ладони рядом с алым. Два мира. Две боли. Его — яркая, шумная, истекающая соком. Хёнджина — тихая, мёртвая, обратившаяся в пепел. Он не спал. Его разум лихорадочно работал, складывая пазл из обрывков памяти: редкие моменты, когда Хёнджин отворачивался с подавленным кашлем, его вечные высокие водолазки даже летом, его циничные шутки о любви, его нежелание сближаться... Это не было естественной холодностью. Это была броня. Броня человека, который годами жил с ножом у горла и научился не дышать, чтобы не порезаться. Утром Феликс принял решение. Страх сменился странным, болезненным спокойствием. Если это игра, он узнает правила. Если это война, он увидит лицо противника. Он нашёл Хёнджина в студии звукозаписи одним. Тот сидел перед монитором, в наушниках, но трек не играл. Он просто смотрел в одну точку, его пальцы барабанили по столу нервным, отрывистым ритмом. Феликс вошёл и закрыл дверь. Звук щелчка заставил Хёнджина вздрогнуть. Он медленно снял наушники и повернулся. Его взгляд, как всегда, был отстранённым, но сегодня Феликс разглядел в его глубине усталость. Глубокую, вселенскую усталость. — Что надо? — голос Хёнджина был хриплым. Феликс вынул из кармана джинсов маленький прозрачный пакетик. Внутри лежали два лепестка: алый и чёрный. Он положил пакетик на пульт перед Хёнджином. — Я хочу знать, сколько, — тихо сказал Феликс. Хёнджин посмотрел на пакетик, потом на него. Брови чуть приподнялись — единственный признак удивления. — Сколько чего? — Времени. Сколько ты с этим живёшь. Хёнджин отвернулся, снова уставившись в монитор. — Не понимаю, о чём ты. — Хёнджин, — голос Феликса дрогнул, но он заставил себя быть твёрдым. — Я видел, как ты сжигал их в пепельнице в отеле в Бангкоке. Прошлым летом. Я думал, это сигареты. Но ты не куришь. И вчера... этот чёрный лепесток в моей коробке. Это не аллергия. Это то же самое, что и у меня. Хёнджин замер. Тишина в студии стала густой, давящей. Казалось, даже воздух перестал двигаться. — Ты глупец— наконец произнёс Хёнджин, и его голос прозвучал устало, без прежней язвительности. — Зачем лезть туда, куда не надо? — Потому что это касается и меня!— Феликс повысил голос, и тут же его скривило от нового приступа. Он отвернулся, подавив кашель в кулак. Когда разжал пальцы, на ладони лежал новый, нераскрывшийся бутон. Хёнджин увидел это. Его лицо исказилось гримасой, в которой было и отвращение, и что-то похожее на боль. — Прекрати, — прошипел он. — Просто прекрати это. Выбрось эту дрянь и забудь. — Забуду? Забуду что? — Феликс сделал шаг вперёд. — Ты знаешь, что это! Ты знаешь, как это остановить! Скажи мне! — Остановить?! — Хёнджин резко встал, стул с грохотом откатился назад. — Это не остановить, Феликс! Это рак! Это червоточина, которая проедает тебя изнутри, пока не останется одна шелуха! И единственный способ не сгнить заживо — это заморозить её! Убить в себе всё, что может её кормить! Он говорил с такой дикой, неприкрытой ненавистью — к болезни, к себе, к миру — что Феликс отступил на шаг. — А как? — прошептал Феликс. — Как убить? Хёнджин горько усмехнулся. Он подошёл к окну, глядя на ночной город. — Очень просто. Разлюбить. Возненавидеть объект этой... этой аберрации. Я пытался тебе помочь. Я пытался быть тем, кого можно ненавидеть. Но ты... — он обернулся, и в его глазах плясали опасные огоньки, — ты идиот. Ты продолжаешь цвести. Как будто твоя любовь — это что-то прекрасное, а не болезнь! — А разве нет? — голос Феликса сорвался на крик. Слёзы, которых он не пускал все эти дни, хлынули потоком. — Что в этом плохого? Да, больно! Да, страшно! Но разве то, что я чувствую к тебе, — это грязь? Это что-то, что нужно сжечь и развеять по ветру?! Если это так, то почему ты до сих пор не излечился? Почему у тебя в кармане до сих пор лежит этот пепел?! Он указал на пакетик на пульте. Хёнджин посмотрел на свои чёрные лепестки, и что-то в нём надломилось. Его надменность, его гнев — всё схлопнулось, как проколотый шарик. Он опустился на стул, закрыв лицо руками. — Потому что я слаб, — его голос донёсся сквозь пальцы, сдавленный, разбитый. — Потому что я научился жить с болью. Я приручил её. Мои цветы мёртвые, Ликс. Они не растут. Они просто есть. А твои... твои живые. Они тебя съедят. Быстрее, чем ты думаешь. Феликс медленно подошёл. Он опустился на корточки перед сидящим Хёнджином, заставляя того отнять руки от лица. — А если не убивать? — тихо спросил Феликс. Его глаза, полные слёз, сияли с новой, безумной решимостью. — А если... кормить? Довести до конца? Хёнджин уставился на него, будто увидел привидение. — Ты сошёл с ума. Это смерть. Буквальная. — Я и так умираю! — воскликнул Феликс. — Каждый день, по лепестку. Я предпочту сгореть за час, чем тлеть годами, как ты. Но я не хочу делать это один. Он протянул руку, осторожно, как к раненому зверю, и коснулся тыльной стороной ладони щеки Хёнджина. Тот вздрогнул, но не отстранился. Его кожа была холодной. — Сколько тебе нужно? — спросил Феликс, глядя ему прямо в глаза. — Сколько времени, чтобы... перестать бояться? Хёнджин долго смотрел на него. В его янтарных глазах бушевала война — страх против усталости, ярость против отчаяния. И где-то в самой глубине, под толщей льда и пепла, теплился крошечный, почти угасший огонёк. Огонёк, который помнил, каково это — чувствовать, а не просто существовать. — Ничего не получится, — наконец прошептал он, но это уже не было отказом. Это была констатация страха. — А если получится? — настаивал Феликс. Его палец мягко провёл по щеке Хёнджина, стирая воображаемую пыль. Хёнджин закрыл глаза. Дышал неровно. Когда он снова открыл их, в них читалось решение. Страшное, необратимое. — Концерт в Сеуле, — тихо сказал он. — Через две недели. Последний в туре. Если доживёшь... если доживём... мы поговорим после. — О чём? — Феликс едва дышал. — О конце, — ответил Хёнджин, и впервые за много дней, много месяцев, может быть, лет, в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Безрадостную, обречённую. — Или о начале. Всё зависит от нас. Он взял пакетик с лепестками, развязал его и высыпал содержимое на ладонь. Два лепестка — алый и чёрный — смешались. — До концерта никаких разговоров. Никаких намёков. Ты борешься сам. Я борюсь сам. Мы выходим на ту сцену и даём всё. А потом... — он сжал ладонь в кулак, скрывая лепестки —  А потом посмотрим, что осталось от нас двоих. Он встал и, не глядя на Феликса, направился к двери. На пороге остановился. — И, Феликс... — его голос прозвучал приглушённо. — Да? — Перестань их коллекционировать. Это дурная примета. Дверь закрылась. Феликс остался один в тихой студии. На полу, где сидел Хёнджин, лежал один-единственный, забытый чёрный лепесток. Феликс поднял его и прижал к груди, туда, где бушевал его собственный, живой сад. Две недели. У него было две недели, чтобы не рассыпаться в прах.