Бархат и пепел

За пять дней до концерта Феликса настиг приступ такой силы, что он не смог его скрыть. Это случилось в машине по дороге на очередные съёмки. Он сидел на заднем сиденье рядом с Чанбином, который что-то увлечённо рассказывал. Внезапно знакомое сладкое першение в горле переросло в спазм. Феликс закашлялся, зажимая рот обеими руками, но кашель вырывался наружу, глухой, лающий. — Ликс? Ты в порядке? — встревожился Чанбин. Феликс не мог ответить. Воздух перестал поступать. В глазах потемнело. Он чувствовал, как что-то большое, цельное и ужасно живое застряло у него в дыхательном горле. Он хрипел, цепляясь за горло, его лицо начало синеть. В панике Чанбин крикнул водителю остановиться. На переднем пассажирском сиденье сидел Хёнджин. Он обернулся, и его глаза расширились от мгновенного, животного ужаса. Он видел это раньше. На себе.Не думая, Хёнджин сорвался с места, распахнул дверь и рывком вытащил Феликса из машины на обочину. Обхватив его сзади, он резко надавил кулаком под диафрагму — приём Геймлиха, отточенный до автоматизма на собственном горьком опыте. Раздался отвратительный влажный звук. Изо рта Феликса вылетел и упал на асфальт не бутон, а почти полноценный, маленький, идеально сформированный алый пион. Он лежал на сером асфальте, шелковистый и прекрасный, будто только что сорванный с клумбы. Наступила мёртвая тишина. Чанбин застыл в дверях машины с лицом, полным неподдельного шока. Водитель смотрел в окно, не понимая, что происходит. Феликс, задыхаясь и плача от стыда и боли, согнулся пополам. Хёнджин всё ещё держал его за плечи, его пальцы впивались в кожу почти до боли. Потом он резко отпустил его, будто обжёгшись. — Аллергия, — хрипло произнёс Хёнджин, обращаясь к окаменевшему Чанбину. Его голос звучал металлически, не оставляя места для вопросов. — Сильная. Цветочная пыльца. Он... вдохнул что-то по дороге. Случается. Он наклонился, поднял цветок с асфальта и сунул его в карман своего пальто, скрывая улику. — Никому не говори. Особенно менеджерам. Иначе отстранят от концерта. Понял? Чанбин молча кивнул, его взгляд метался от бледного, трясущегося Феликса к ледяному, невозмутимому лицу Хёнджина. В его глазах читалось непонимание, но и инстинктивное желание защитить своего друга-мембра. Он кивнул ещё раз, уже более уверенно. — Я... я никому. Конечно. Остаток пути они ехали в гробовой тишине. Хёнджин смотрел в окно, сжимая в кармане окровавленный цветок. Феликс, укутанный в тишину и одеяло, которое достал Чанбин, дрожал. Но теперь это была не только дрожь от удушья. Это была дрожь от стыда и... странного облегчения. Кто-то увидел. Кто-то знал. И этот кто-то был Хёнджин. Вечером, когда Феликс лежал в темноте своей комнаты, дверь скрипнула. В проёме, силуэтом на фоне света из коридора, стоял Хёнджин. Он вошёл, закрыл дверь и включил маленький ночник. Не говоря ни слова, он подошёл к кровати, сел на край и вынул из кармана тот самый пион. Он уже начал вянуть, его лепестки потемнели по краям. — Больше нельзя, — тихо сказал Хёнджин. Он говорил не о цветке. Он говорил о молчании. — Я... я стараюсь, — прошептал Феликс. — Твоего «стараюсь» не хватит до концерта, — голос Хёнджина был усталым, но в нём не было обвинения. Была простая, страшная констатация факта. — Ты выйдешь на сцену и рухнешь на первом же куплете. И всё... всё это было зря. — Что мне делать? — голос Феликса сорвался на шёпот, полный отчаяния. Хёнджин долго смотрел на цветок в своих руках. Потом, с резким, решительным движением, он сорвал с его стебля все лепестки и поднёс один ко рту. — Что ты делаешь?! — испуганно привстал Феликс. — Если нельзя остановить, — сказал Хёнджин, и его глаза в полумраке горели странным огнём. — Значит, нужно поделить. Он разжёвал и проглотил алый лепесток. Его лицо скривилось от отвращения, но он продолжил, лепесток за лепестком, пока от цветка не остался один голый стебель. — Боль — она конечна, — хрипло произнёс он, вытирая губы. — Её можно распределить. Моё проклятие старое, мёртвое. Оно может... принять часть твоего. Переварить её. Как яд. — Это безумие... — Всё, что касается нас— безумие — парировал Хёнджин. Он встал. — С сегодняшнего дня я буду рядом. Не как надзиратель. Как... громоотвод. Часть твоей боли придёт ко мне. Это даст тебе время. Дотянуть до концерта. — А тебе? Что будет с тобой? — Феликс схватил его за рукав. Хёнджин горько усмехнулся. — Со мной? Со мной уже всё случилось, Феликс. Я — ходячее кладбище. Ещё один цветок, даже самый ядовитый... разве он что-то изменит? Он вышел, оставив Феликса в тишине с осознанием, что между ними теперь существует новая, ужасная связь. Связь боли, которую можно разделить. Следующей ночью, когда у Феликса начался приступ, он, как и договаривались, вышел в общий холл отеля, где его уже ждал Хёнджин, сидящий в кресле у окна. Феликс кашлял, а Хёнджин просто сидел и смотрел на него, сжимая и разжимая кулаки, будто физически принимая его мучения в себя. И это... помогало. Приступы стали короче. Цветы — меньше. Как будто проклятие, наконец встретив родственную душу, успокоилось.