Бархат и пепел

День концерта настал. Воздух за кулисами был электрическим, густым от адреналина и предвкушения. Феликс чувствовал себя... пустым. Странно спокойным. Боль в груди притупилась до тихого, ноющего фона. Это был подарок Хёнджина. И его цена. Перед самым выходом Хёнджин поймал его за руку в узком, тёмном проходе к сцене. Его пальцы были ледяными. — Забудь всё, — прошептал он так тихо, что Феликс почти прочитал это по губам. — Забудь боль. Забудь меня. Забудь про цветы. Выйди и стань светом. Только светом. Ты можешь это сделать. И Феликс вышел. Когда сошлись лучи прожекторов и ударила первая нота, случилось чудо. Боль отступила полностью. Он пел, он танцевал, он светился для тысяч людей, и внутри него была только музыка. На несколько часов он стал тем, кем должен был быть — айдолом, несущим энергию и радость. Дуэтный номер был предпоследним. Когда начались первые аккорды их песни, Феликс почувствовал, как реальность вернулась. Он увидел Хёнджина напротив. Тот был бледен как полотно, но его глаза горели. В них не было ни льда, ни пепла. Там была только решимость. И что-то ещё... что-то, похожее на прощание. Они танцевали. И в кульминационный момент, когда Феликс по задумке должен был положить голову ему на плечо, Хёнджин сделал не запланированное движение. Он не замер. Он обернулся и сам привлёк Феликса в объятия, крепко прижал к себе, спрятав его лицо у себя на шее. Это был не танец. Это было убежище. Последнее убежище перед бурей. Феликс услышал, как его собственное дыхание сперлось. Но не от удушья. От этого внезапного, запретного тепла. И он почувствовал, как Хёнджин... дрожит. Мелкой, частой дрожью, которую не увидел бы никто на трибунах. Песня закончилась. Они разошлись под рёв толпы. И в тот момент, когда Хёнджин отпустил его, Феликс увидел это. Из-под манжеты на запястье Хёнджина, туда, где обычно прятали микрофон, выбился и упал на пол маленький, сморщенный, абсолютно белый лепесток. Не чёрный. Не алый. Белый, как чистый лист бумаги. Как начало. Хёнджин посмотрел на него, потом на Феликса. И впервые за всю историю их проклятия, он улыбнулся. Настоящей, лёгкой, почти счастливой улыбкой. Потом он закрыл глаза, и его тело обмякло. Он рухнул на сцену как подкошенный, прямо перед завершающим аккордом финальной песни, под оглушительный, внезапно обернувшийся криком ужаса, рёв стадиона. Концерт оборвался. Занавес упал. Началась суматоха. Феликс стоял на коленях рядом с бездыханным телом Хёнджина, не слыша криков менеджеров, не видя вспышек камер. В его руке он сжимал тот самый белый лепесток. Правила игры только что изменились.