Бархат и пепел

Испытанием стала неожиданная, но логичная просьба от продюсеров нового альбома. Им нужен был «искренний, пронзительный трек о преодолении». И они хотели, чтобы его написали и исполнили Хёнджин и Феликс. — Это шанс, — сказал на совещании Бан-Чан. Его взгляд скользнул между ними. — Шанс показать, что вы не сломаны. Что из... этого... можно сделать искусство. Но только если вы оба согласны. Все смотрели на них. Феликс чувствовал, как по спине пробегает холодок. Писать песню вместе? О преодолении? Это было похоже на вскрытие едва затянувшейся раны на потеху публике. — Я в порядке, — первым сказал Хёнджин. Его голос был ровным. — Если текст будет честным. Без слащавости. — Я тоже, — добавил Феликс. — Но... мы хотим писать вдвоём. Без лишних ушей. Продюсеры согласились. Им был важен результат, а не процесс. Первая же сессия в студии оказалась адом. Они сидели перед чистым листом в текстовом редакторе, и тишина между ними была густой и непродуктивной. — О чём писать? — наконец спросил Феликс. — О боли, которую мы не можем назвать? О цветах, которых больше нет? — Можно написать о страхе, — тихо сказал Хёнджин, глядя на клавиатуру. — О страхе, что тишина внутри — это лишь затишье перед бурей. Что ты просыпаешься и прислушиваешься к своим лёгким, ищешь щекотку... и не находишь. И это пугает больше, чем сама боль. Потому что боль была знакома. А эта пустота... она неизвестность. Феликс смотрел на него, и сердце сжалось — не от болезни, а от понимания. — Ты боишься, что это вернётся? — Я боюсь, что не вернётся, — Хёнджин поднял на него глаза. В них была уязвимость, которую он больше не пытался скрывать. — Звучит безумно? Но это проклятие... оно было частью меня. Частью нас. Теперь его нет. И я не знаю, что нас теперь связывает. Кроме памяти о совместных страданиях. Это была самая честная фраза, которую Феликс слышал от него. Она резала, но и освобождала. — Тогда напишем об этом, — сказал Феликс, поворачиваясь к монитору. — О страхе перед тишиной. О том, как два человека ищут новые звуки, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся после бури. Не о любви. О... поиске точки опоры. После землетрясения. И они начали. Сначала медленно, с оглядкой. Потом слова пошли сами. Они не писали о цветах. Они писали о пепле, который остался после пожара. О мокром асфальте после дождя. О дрожи в руках, которая проходит, когда ты находишь другую руку, чтобы держаться. Это была не любовная песня. Это была песня о выживших.