Лаллипап

      Их снова отправляют в Тоннель. Я три дня доставала Калеба, чтобы тот разрешил приехать в Скайхевен: звонила по несколько раз на дню, написывала каждую минуту, жалобно умоляла, дула губы по видеосвязи — всегда на это велся, и теперь сработало. «Ты ведь пропустишь учебу, так нельзя». Пришлось врать, что мне очень нужно попасть то ли на концерт, то ли на выставку — я обещала Гидеону не рассказывать, что теперь знаю: шанс не вернуться намного выше, чем меня уверяли.        А еще мне обещали признание.       Я проторчала в ванной час или больше, укладывая волосы, выравнивая стрелки и подкрашивая губы; сменила три заколки и четыре блузки. Тщательно выпрямленные волосы спустя сорок минут легли в локоны, алую помаду вытеснил розовый мерцающий блеск. Гидеон  Ресторан пять звезд — столовая в Скайхевене. Годится? 

Лиззи 

      Уже собираюсь. Калеб ругается, что долго.

Гидеон  Ничего, он подождет. И я тоже жду с нетерпением.          Трепет трепету рознь, и если раньше — это был страх неизвестности и неуверенность, то сейчас — лишь приятное предвкушение.        В столовой шумно, звенит посуда, в одном углу сидят слишком серьезные и тихие — понятно, звание повыше, в другом — смеются и галдят. Едва переступив порог, сразу выискиваю взглядом, проверяю каждый стол, каждую черту лица, сравниваю каждый силуэт, пока не найду тот самый.  — Давно ты не была в Скайхевене, уже, наверное, забыла, как тут все устроено. — Смеется Калеб на ухо, чтобы перебить гул. — Не потеряйся только.        Он берет меня за руку, сжимает ладонь чуть крепче и ведет к столу, где сидят его сослуживцы и где сидит он. Люди вокруг толпятся, просятся пройти, извиняются, что наступили на ногу, маневрируют с подносами в руках, ломящимися от тарелок с едой средней паршивости, и стараются не разлить уже остывший чай.        Гидеон нас еще не видит — отвлечен болтовней и даже смеется, я же его уже заметила и в мыслях подбираю взгляд, мимику, интонацию и фразу; как присяду на соседний стул, если будет свободен, как встану напротив, если будет занято, обязательно полубоком, потому что профиль лучше; руки спрячу в карманы или нет — за спиной, а может, буду держать книгу, какой-нибудь научпоп про космос или генетическую эволюцию, или лучше классику, будто только что взахлеб читала, но меня отвлекли — да, так лучше всего. — Смотрите, кого я привел, — Калеб кричит радостно, пробираясь сквозь толпу первым, тащит меня за руку, и я почти спотыкаюсь о чьи-то берцы.        За столом все внимание резко обращается к нам, но мое обращено лишь к одному. Подобранные мимика, интонация и фраза рушатся о застигнутые врасплох темно-серые глаза. Он кивает и улыбается, я — киваю в ответ и оглядываю остальных за столом. Нельзя, чтобы было слишком очевидно.        За стол принимают радушно, под радостные возгласы, сажают на лучшее место — на лучшее в их понимании. Ни рядом с Гидеоном, ни даже напротив. Я преодолела расстояние в сотни километров, но не могу преодолеть несколько стульев, пилотов и тарелок с кашей. Вопросы сыплются один за другим: как дорога, как академия, как экзамены, как тебе у нас нравится, буду ли остывший чай или сок, помню ли я какого-то Льюиса, на сколько сантиметров выросла — я, блин, уже не расту — и какие у Калеба слабые стороны. Голова занята совершенно другим, и хотелось бы, чтобы остальной мир хотя бы на минуточку, хотя бы на секундочку стих, а лучше исчез и оставил нас наконец вдвоем.        Я стараюсь не цепляться взглядом и не задерживать его надолго, но его глаза уже в третий раз пропускают встречу. Разве он не должен точно так же искать взглядом меня? Он смеется слишком громко и самозабвенно, разве он не должен смеяться только с моих шуток?        Гидеон откидывается на спинку стула, и теперь я замечаю причину смеха.  — Хах, Вики, это уже чересчур! — он смеется и отмахивается.       Вики.        За чуть более чем секунду успеваю собрать досье: миниатюрная, подтянутая, летная форма ей идет. Каштановые вьющиеся локоны, выразительные голубые глаза, высокие скулы, пухлые губы, прозрачный или слегка персиковый блеск, тонкие запястья, серебряная цепочка, свежий бежевый маникюр.        Красивая.       Смеется тоже, но наигранно — такое по глазам всегда заметно. По голубым, мать его, глазам. Я поймана за разведкой, но ничего с этим не делаю — замерла как вкопанная; Вики наклоняется к Гидеону ближе, губами почти касается уха, прикрывает заговорщицки ладонью, уголками глаз по-лисьи улыбается и что-то нашептывает — что она ему нашептывает?! — смотрит мне в глаза, и Гидеон снова заливается смехом. Его ладонь опускается на ее плечо.       «Есть одна девушка. Мы недавно начали хорошо ладить с ней, хотя знаю ее давно»       «Она классная. И красивая»       «Младше меня. И ниже»       «Младше меня», — она должна быть младше Гидеона.  — Калеб, — пытаюсь поддержать иллюзию вовлеченности в разговор, пародируя улыбку, — а ты самый старший, получается? — Хах, для тебя мелкая — всегда. — Он почти отхватывает подзатыльник, что веселит его вдвойне, — традиционная порция издевки получена. — Вообще нет, Люк самый старший из нас, правда, Люк? Точно. Потом идет Джимми. А в конце стола — новички. Гидеон с ними сидит, наверное, рассказывает про очередной полет. Красуется, засранец. — Калеб заливается смехом, остальные подхватывают.               Нет.        Нет-нет-нет. На что я вообще рассчитывала?        Голова звенит от мыслей, и гул, кажется, стал еще сильнее, лезет прямо в уши, пытается забраться под кожу. Приехала сюда как дура. Злость или разочарование — отрефлексирую позже. Тяну Калеба за рукав, чтобы тот наклонился, и шепчу ему на ухо: — Мы можем пойти домой?  — Мелкая? Все в порядке? Мы же только что пришли, — он отдаляется и обеспокоенно смотрит. Глаза бегают, пытаются найти ответ и расшифровать эмоции. — Да, все в порядке. Устала после дороги, наверное. Голова разболелась, — надеваю и застегиваю куртку, мельтешу, осматриваю стол, если ничего не оставила, и всем видом показываю спешку.  — Ничего не болит? У тебя глаза блестят. Заболела? — Калеб начинает суетиться, собирается сам, подхватывает рюкзак и перекидывает через плечо. — Пойдем домой. Ребята, увидимся позже.        Я не оглядываюсь. Не хочу видеть. Не хочу, чтобы снова в груди закололо, хотя мысли справляются и без моей помощи — рисуют образы и прокручивают их в голове снова и снова. Потом рисуют продолжение, например, его рука не на плече, а на талии. Или, например, фантазия рисует, что их лица слишком близко, губы приоткрыты, и они... Нет, вон из головы!        Когда двери администрации за мной захлопываются, я могу не задерживать дыхание — я и не знаю, зачем его задерживала, — и, наконец, вдохнуть. Мороз колет легкие, и я вдыхаю глубже.  — Оделась легко, вот и заболела. — Калеб заботливо поправляет мне шарф, затягивает потуже. Хочет выглядеть строгим, но поднятые и сжатые брови говорят только о сочувствии. — Идем. 

***

Гидеон  Привет, Лиззи. Калеб сказал, ты заболела. Как ты? Вы так быстро ушли, я даже не заметил. Не успел нормально поздороваться.

***

Гидеон  Ты долго не отвечаешь. Надеюсь, ты спишь. Сон очень полезен при простуде. 

***

Гидеон  Выздоравливай как можно скорее.  

***

Гидеон  Спокойной ночи, Лиззи. 

***

      Сон не приходит долго; кровать неудобная, неуютная, постельное белье — перегретое. Подушка горячая с обеих сторон, фонарь бесяче светит.        Телефон вибрировал с периодичностью раз в несколько часов до самой ночи. Если бы меня спросили, хочу ли я, чтобы он перестал писать, я бы ответила, что не знаю, но точно хочется забыть все чувства, которым я опрометчиво дала шанс.        Стук в дверь — Калеб с чаем. Снова притворяюсь спящей — нет никаких сил разговаривать. Сует мне под мышку градусник, ни о какой температуре и речи быть не может. Он, наверное, недоумевает, что со мной, но я вряд ли ему когда-нибудь расскажу. Мне нужна хотя бы одна ночь прийти в себя. Градусник пищит — 36,6, как и ожидалось. Оставляет чай на тумбочке, холодный нетронутый забирает, недовольно хмыкая, и покидает комнату, тихо закрывая дверь, чтобы не разбудить.        Нужно бы перестать обманывать себя. Все просто: больше не писать первой, отвечать сухо и безэмоционально, не искать тайных смыслов и не смеяться с шуток. Лучше — сменить номер и больше никогда не приезжать в Скайхевен. Почти идеально — найти ухажера, да такого, чтобы он локти кусал и жалел до конца жизни, что не обращал на меня внимания! Чтобы ухажер был полной противоположностью и лучше во всем в сто раз!               Только лучше же не бывает.        От глупых мыслей стыдно, от девчачьей доверчивости стыдно вдвойне. Я неуловимая охотница или кто?

***

Гидеон  Доброе утро. Надеюсь, ты выспалась и чувствуешь себя хорошо. Ты не отвечаешь со вчерашнего дня. Я переживаю.        Кофемашина громко перемалывает зерна, на сковородке шкварчит яичница, Калеб нарезает овощи.  — Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? — он слышит мои шаги, даже когда все вокруг шумит, и я сама стараюсь остаться незамеченной. — Доброе. Хорошо.        Плетусь к обеденному столу, сажусь у окна, поджав колени. На столе появляется завтрак, от чашки с кофе исходит пар. Солнце светит ярко, как это обычно бывает в морозное утро, и даже вселяет какую-то надежду и, надеюсь, предвещает конец душевным терзаниям.  — Ты пропустила вчера концерт, на который хотела попасть.       Калеб расставляет столовые приборы и садится напротив. Аппетита нет, и вилка только терзает яичницу на тарелке.  — Ага. Ничего страшного. Будут еще концерты.  — Мне звонил Гидеон, — тело замирает и напрягается, когда слышу его имя. — Спрашивал про тебя. Сказал, что купил билеты в кино и зовет нас завтра, если тебе станет лучше.  — Понятно…        Потерпеть завтрашний день, и я уеду. Пустяки, я справлюсь. Справлялась всю жизнь и сегодня справлюсь. В конце концов, мне все равно придется с ним видеться.  — Хорошо, давай сходим. Мне лучше. — Вилка шкрябает по тарелке, но ни один кусочек так и не попадает в рот. Встаю из-за стола резко — нужно как-то внушать себе уверенность. —  Я пойду… Поучусь немного. Спасибо за завтрак.  — Ты уверена? Мелкая, мы можем никуда не идти. Можешь остаться дома и отдыхать.  — Нет, все хорошо. Правда. И я не мелкая!        Калеб смеется и считывает эту фразу как положительный знак: есть силы язвить, значит, переживать не о чем. 

***

Гидеон  Нашел классные песни: *ссылка на какой-то сайт* 

***

Гидеон  Лиззи, ты куда пропала?

***

Гидеон  Звонил Калеб, сказал, что тебе лучше. Я очень рад.  

***

      Я бы могла ответить на его сообщения, но, по правде говоря, мне страшно. Меньше взаимодействий, меньше шанс снова попасться на эту удочку. Он вежлив — всегда таким был. Я бы тоже переживала о младшей сестре лучшего друга. Если я отвечу, то могу посыпаться, а вживую нам всегда легче было избегать общения.        В этот раз я и правда тепло оделась, как капуста, в тысячу слоев, да и теперь мое здоровье находится под руководством самого строгого в мире врача.  — Давай внутри подождем, они скоро подойдут. — Калеб трясущимися руками открывает дверь в кинотеатр и пропускает меня вперед.  — Они?  — Гидеон и Вики, ты ее видела в администрации.  — А она что здесь делает?! — вопрос успевает вылететь раньше, чем я успеваю подумать.  — Это лучше спросить у Гидеона, — Калеб ехидно смеется, закрывая за собой входную дверь, и явно моя ревность не была идентифицирована. — Вроде бы это она нас всех позвала. Гидеон говорил, что на выходные она уезжает к себе домой, в какой-то другой город. Я не знаю, не особо знаком с ней.       Сердце срывается, в груди становится тесно, а в холле кинотеатра душно. Это какая-то злая штука. Но теперь все ясно: Гидеону просто неловко находиться с ней вдвоем, а мы с Калебом, как его хорошие друзья, естественно, должны поддержать его и помочь. Лучше не придумаешь. Насколько нужно быть бетоноголовым, чтобы не считать мои чувства? И насколько нужно быть жестоким, чтобы считать и так поступать. Я не соврала, когда писала ему, — он правда дурак. Причем огромный. Поток ненависти прерывает низкий голос: — Привет, простите, что опоздали. Метель началась. — Гидеон, слегка смущаясь, стряхивает снег с плеч. Рядом стоит она. Слишком расфуфыренная, и помада яркая. Это ни капельки не красиво. Калеб только открывает рот, чтобы поздороваться, но я опережаю заявлением: — Я хочу попкорн! — разворачиваюсь на сто восемьдесят и огромными шагами ухожу к стойке с попкорном. Глаза б мои их не видели.       Опоздание наших голубков сыграло на руку — пробираться к местам пришлось в темноте, и времени на поболтать не осталось, к счастью. В воздухе и так висит эта странная атмосфера. Посмотрю фильм и уйду.        Времени разбираться, кто где сидит, тоже нет: сзади цоканье и недовольное ворчание — фильм уже начался. Сажусь рядом с Калебом, подальше от этих двух; Гидеон, как джентльмен, пропускает Вики вперед, и та усаживается рядом с Калебом — отлично, хорошо, что не рядом, — а сам садится возле.        Не веду даже взглядом — мне абсолютно все равно. Я уже даже и имени Гидеона не помню, да и фильм намно-о-ого интереснее. И сколько бы я себя в мыслях ни переубеждала, тело все же предает: за все два часа фильма я не пошевелилась, и мышцы почти свело от напряжения. Время от времени я чувствовала на себе его взгляд мельком, вжималась в сиденье, чтобы стать меньше и незаметнее, поглядывала на часы — с прошлого раза прошло минуты три.        Сбоку слышится шуршание — зрители с нижних и верхних рядов оглядываются на Гидеона, тот что-то ищет в рюкзаке и старается быть тише, но получается еще хуже; бормочет невнятное себе под нос, замирает каждый раз, когда кто-то шипит — я сжимаю губы, чтобы не засмеяться, и когда сцена заканчивается, и экран на мгновение гаснет, что-то мягко опускается мне на колени. Экран вновь загорается, Вики шепчется с Калебом — они о чем-то хихикают, Гидеон смотрит вперед, будто ничего не было, и бумажный выпуклый конверт появился у меня перед глазами сам по себе. Наверное, все же что-то забыла в администрации. Прячу конверт в сумку и точно так же невозмутимо продолжаю смотреть этот бесконечный фильм.        Метель появилась внезапно, вне прогнозов, и улицы прилично замело; снег снует в глаза и рот, ветер задувает под капюшон. Может, хотя бы природа сегодня на моей стороне — пришлось разойтись по домам, пока хоть что-то еще способно передвигаться в снежной буре. По дороге Калеб ругается на метеорологов и обещает приготовить пирог, раз еще не поздно. 

***

      Пальцы начинает жарить, стоит оказаться в тепле, кожа на ногах покалывает, и нос краснеет, снег на меху капюшона слипся в комки. Калеб все еще ругается, что зимняя куртка совсем не зимняя у меня, и говорит, что нам обязательно нужно сходить в магазин и купить подлиннее, хотя что он в этом вообще понимает.               Переступив порог комнаты, я обессиленно валюсь на кровать. Вечер или дорога домой — непонятно, что было тяжелее. Сумка скатывается с кровати и падает возле, бумажный конверт выпадает из нее.       Точно, я забыла.        Тянусь к конверту, не слезая с кровати — увесистый. Невзрачный, из желтой бумаги, как для писем, с подписью: «Для Лиззи». Клапан конверта не отлипает, и желтая бумага рвется посередине. Внутри — письмо, сложенное вдвое, и леденцы на палочке.         Для Лиззи  Я решил написать письмо.  Впервые это делаю, так что оно, наверное, будет корявым и простым, зато честным. Я бы мог написать тебе сообщение, но ты их перестала читать. Я бы мог сказать тебе это все вживую, но ты явно избегаешь встречи. Но не страшно. Пусть будет письмо.  Я решил написать, потому что однажды пообещал себе, что больше не буду ни о чем жалеть. Жалеть, что промолчал, струсил или просто убежал. Когда мы были в Тоннеле, мы… Ну, в общем, я тебе рассказывал. Вот тогда я себе пообещал. Совсем скоро нас снова отправят туда, и я не спал ночь. Не потому, что мне страшно — мне не страшно. Я кое о ком думал. Не знаю, поняла ли ты тогда, что я говорил о тебе? Наверное, ты испугалась, поэтому и начала избегать меня. Я понимаю. Но я точно буду жалеть, если не скажу этого прямо.  Лиззи, ты классная и красивая. А еще мне нравишься.  Взамен ничего не прошу. Наверное, это просто проявление эгоизма, и, возможно, так я обременяю тебя. Надеюсь, ты простишь мне это, и то, что говорю это в письме, а не словами, как обещал — не хочу, чтобы тебе было еще более неловко.  Письмо можешь сжечь или порвать, как будто ничего не было. Может, ты его выбросишь, даже не открыв — я все равно не узнаю. Но я подыграю, так что ни о чем не волнуйся.  Главное, одевайся тепло и не забывай шарф. Болеть не круто. P.S. Твои любимые леденцы, как и обещал.  P.P.S. Кстати, я на самом деле не курю. Ты не поверишь, но тогда я притворялся.  Теперь точно все.  Гидеон        Звенящая тишина в ушах, и сердце вырывается из грудной клетки. Суматошно ищу телефон и дрожащими руками набираю сообщение:

Лиззи 

      Завтра я приеду. Дождись меня.

      Калеб зовет на кухню, в доме пахнет пирогом, а Гидеон дурак.