Мертвая звезда

Санкт-Петербург, дом начала XX века с лепниной на фасаде и кованой оградой балконов. Квартира на четвёртом этаже — не в самом парадном подъезде, но с высокими потолками, дубовым паркетом «ёлочкой», и окнами от пола до потолка, выходящими на тихий двор с каштанами и старой чугунной скамейкой. Петроградская сторона — здесь жили профессора, врачи, инженеры и те, кто мог себе позволить отдельную квартиру без коммунального соседства. Вэлмейры никогда не выставляли богатство напоказ — это было не в их стиле. Деньги были, и немалые: древние вклады в гринготтсовских хранилищах, недвижимость в нескольких странах, акции в маггловских компаниях, которыми Дженна умело управляла. Но они жили скромно. Дженна говорила: «Роскошь привлекает внимание. А внимание нам не нужно». Поэтому квартира выглядела как у интеллигентной семьи среднего достатка: хорошая мебель из красного дерева, антикварные книжные шкафы до потолка, персидский ковёр в гостиной, несколько картин — не шедевры, но подлинники XIX века. Никакого золота и хрусталя. Только вкус и сдержанность. С похорон Дженны прошло пару дней.  Адель стояла посреди гостиной босиком. На ней были чёрные брюки, белая шёлковая рубашка с длинными рукавами, рукава закатаны до локтей. Волосы аккуратно собраны в низкий тугой пучок на затылке.  На столе лежали документы: аттестат Колдовстворца с красной обложкой и золотым тиснением, рекомендательное письмо от декана. Всё упаковано в кожаную папку. Квартира была пропитана тишиной и уютом. Высокие потолки с лепниной, тяжёлые бордовые шторы, запах кофе, старых книг и лёгкий аромат ладана — Дженна всегда зажигала свечу по вечерам, когда читала. Теперь свечи не горели. Адель подняла руку — пальцы расслаблены. Коробки из красного картона поднялись с пола и аккуратно выстроились в ряд, затем медленно поплыли к открытому чемодану. В него уложились самые важные книги и артефакты: «Тёмные искусства Восточной Европы» в сафьяновом переплёте, трёхтомник «Продвинутых зелий», фолиант по беспалочковой магии, сборники рун и артефактов, несколько дневников Дженны. Остальное оставалось на полках — квартира всё равно была её, она могла вернуться сюда в любой момент. Она прошла на кухню. Кофеварка заурчала сама, вода налилась, зёрна смололись, аромат распространился по всей квартире. Чашка из тонкого фарфора поднялась с полки, наполнилась чёрным кофе. Адель достала тарелку с вчерашним круассаном из пекарни на Садовой, отрезала ножом кусок масла и намазав его на круассан, откусила. Вэлмейр взяла чашку, сделала глоток — кофе был горьким, обжигающим. Прошла к окну, отодвинула тяжёлую шёлковую штору. Двор внизу был тихим: каштаны уже начали желтеть, скамейка у фонтанчика пустовала, только консьержка тётя Люба выгуливала своего спаниеля — старого, седого, с ленивой походкой. Заклятия Дженны работали безупречно. Она наложила сложную магию, которая блокировали любые вспышки волшебства. Ни один детектор Министерства не фиксировал всплесков. Здесь Адель могла колдовать сколько угодно.    Дверь в прихожую скрипнула знакомо — ключ повернулся два раза, как всегда, с лёгким скрипом. В проёме появилась тётя Люба — невысокая, кругленькая, в драповом пальто цвета мокрого асфальта, которое она носила уже лет двадцать, и в вязаном берете с помпоном. В руках у неё была большая плетёная корзина, прикрытая чистой вышитой салфеткой с петухами по краю. Такие салфетки она сама вышивала крестиком зимними вечерами. От неё сразу потянуло домашним теплом: свежим хлебом, горячим печенья и лёгким запахом мокрой шерсти. — Аделичка, солнышко, это я, — сказала она мягко, почти шёпотом, как будто боялась спугнуть тишину квартиры. Закрыла дверь за собой осторожно, стряхнула капли дождя с берета. — Не заперла даже? Ой, прости, детка, я знаю, ты одна теперь… Просто не могла не зайти. Слышала от почтальонши, что ты в Англию собралась. Это правда? —  Да, тёть Люба. Скоро уезжаю. Соседка поставила корзинку на консольный столик — тот самый, антикварный, с узором из перламутра, который Дженна купила на барахолке и прошла дальше. — Всё собираешься… — Она вздохнула, но не тяжело, а по-матерински, с теплотой. — Жалко-то как. Такая хорошая квартира. Дженна её обожала. Говорила: «Люба, здесь тихо, как в лесу под Псковом, только без комаров и с видом на Неву». А теперь… пусто стало. Как будто сердце у дома вынули. — Дженна бы не хотела, чтобы ты одна ехала. Она всегда говорила: «Люба, если что — присмотри за девочкой». Я присматривала, как могла. Но теперь… — Она вздохнула, глаза заблестели. Возьми вот хоть с собой. Она откинула салфетку с корзинки. Там лежало всё по-домашнему, по-русски: — Варенье из чёрной смородины — твоё любимое, я помню, как ты в детстве ела ложками прямо из банки. Дженна смеялась: «Люба, ты её балуешь».  Бабушка тепло улыбнулась. Мёд липовый — с пасеки под Псковом, у моего брата, настоящий, янтарный, не то что в магазинах. Печенье овсяное с орехами — сама пекла вчера, по бабушкиному рецепту, с корицей и мёдом. И яблоки антоновка — кисленькие, как Дженна любила. Положила ещё банку солёных огурцов — моих, хрустящих, с листьями смородины и чесноком. В Англии такого не купишь, солнышко.  Адель взяла баночку с вареньем — стекло было тёплым, как будто только что сварено. — Спасибо, вам большое за все. За то, что помогали за ней ухаживать когда она заболела, были рядом все эти годы. Вы мне как бабушка. Адель тепло улыбнулась и поставив банку на стол, подошла обняла соседку. И за варенье тоже спасибо. Я буду скучать по вам и вашим вкусностям. Отстранившись она усмехнулась. Я уверенна Дженна бы сейчас сказала: «Люба, не ной, Адель справится».  Тётя Люба слабо улыбнулась, вытерла уголок глаза платком. — Справишься, конечно. Ты всегда была… особенная. Сильная. Только сильным тяжелее всего. Пиши хоть иногда, ладно? Чтоб знать, что ты там… в порядке. И если что — возвращайся. Я всегда буду рада тебя видеть.  Адель кивнула и мягко улыбнулась ей. Когда дверь за ней закрылась, Адель стояла, глядя на неё, ещё несколько секунд. Тишина квартиры снова сомкнулась вокруг волшебницы — густая, почти осязаемая, как старый бархат. Только тиканье настенных часов в гостиной да далёкий шум трамвая на Каменноостровском напоминали, что время не остановилось. Адель медленно вернулась в гостиную. Подняла руку — корзинка послушно взлетела, содержимое разложилось по коробке с продуктами: баночки варенья аккуратно встали в ряд, банка мёда легла рядом, печенье завернулось в пергамент, яблоки скатились в сетку. Она опустилась на диван — тот самый, обитый тёмно-зелёным бархатом, с высокой спинкой и потертыми подлокотниками от бесчисленных вечеров, когда Дженна читала вслух или просто сидела молча, глядя в окно. Адель подтянула колени к груди, завернулась в плед. Ткань была мягкой, тёплой, и все еще пахла Дженной — древесный аромат с ноткой ванили, ладана и чего-то неуловимо родного, как запах мокрой земли после дождя в лесу под Псковом, о котором Дженна иногда рассказывала. Если бы ты сейчас была здесь, налила бы мне чай с мёдом, села рядом и сказала: «Адель, главное ничего не бойся». Подумала девушка А потом добавила бы: «И самое главное всегда помни, кто ты на самом деле.». Адель провела пальцами по вышитым инициалам «Д.Б.» на углу пледа — серебряная нить чуть потемнела от времени, но буквы были ровными. Дженна вышивала их зимой 1980-го, когда Адель была ещё совсем маленькой и спала у неё на коленях. Она подняла взгляд на окно. Дождь всё ещё моросил — мелкий, противный, петербургский. Капли стекали по стеклу, размывая очертания каштанов во дворе. Где-то внизу тётя Люба, наверное, уже вернулась в свою каморку консьержки, поставила чайник и теперь сидит с вязанием, поглядывая на дверь — вдруг кто-то зайдёт. Адель встала. Медленно подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Двор внизу казался почти нереальным — тихий, жёлто-зелёный, как старая открытка. Она видела, как старый спаниель тёти Любы лениво обнюхивает скамейку, как капли падают на чугунные завитки. Я вернусь сюда. Когда-нибудь. Не скоро. Но вернусь. Эта квартира — мой первый настоящий дом. Не поместье Вэлмейров, не Колдовстворец, а вот это место, где пахло кофе, ладаном и детством. Она отвернулась от окна. Подошла к чемодану — почти собранному. Провела рукой по кожаной поверхности — этот чемодан, ей купила Дженна в 1985-м на Невском, когда они ездили за книгами. На внутренней стороне крышки до сих пор была надпись её почерком: «Адель, мир тяжелый. Но ты — сильнее». Адель улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Я справлюсь. Она подняла палочку — нет, не палочку, просто руку — и последний раз взмахнула. Коробки закрылись сами, чемодан защёлкнулся. Кофеварка выключилась. Свет в комнате стал мягче — лампа под абажуром из зелёного стекла зажглась автоматически. Адель подошла к двери в коридор, надела чёрное пальто, перекинула шарф через плечо. Взяла ключи — старые, тяжёлые, с брелоком в виде серебряного змея. Пора. Она вышла на лестницу. Дверь квартиры закрылась за ней с тихим, привычным щелчком. Она закрыла глаза, сосредоточилась. Вспомнила запах мокрой земли Йоркшира, древнего камня и тумана над холмами и спустя секунду, она трансгресировала, не оставив после себя ни следа.