Опасная зона

Старшая школа «Кван-хё.

             Туго скомканный, пропитанный слюной обрывок тетрадного листа с влажным шлепком впечатался в затылок какому-то первогодке. Тот подскочил, заверещал на весь коридор, а толпа вокруг взорвалась гоготом. — Мазила! — выкрикнул кто-то из толчеи у шкафчиков. Коридор второго этажа гудел. Стоял невыносимый смрад: вонь пропотевшей сменки, дешевого кофе из автомата и приторного дезодоранта, которым кто-то пытался залить запах курева после туалета. Гул стоял такой, что вибрировали стекла. Скрежет кроссовок по линолеуму, хлопки металлических дверок, чей-то мат и визг девчонок. Обычное, утро в школе. И вдруг звук просто выключили. Не сразу. Волной. Сначала заткнулись те, кто стоял у лестницы. Тишина, как ледяная жижа, поползла дальше по коридору. Смех обрывался на самой высокой ноте, превращаясь в нелепое икание. Разговоры ломались. Кто-то судорожно прятал телефон в карман, кто-то вжимался спиной в холодный металл шкафчика, стараясь не отсвечивать. Никто не орал «атас!», команды не было — просто сработал животный инстинкт. Они шли по самому центру. Пи Хануль — первым.Он двигался так, словно этот коридор, эта школа и сам воздух в ней были построены лично для него. Школьная форма сидела на нём идеально — пиджак застёгнут, подчёркивая широту плеч, рубашка выглажена до хруста. Галстук был ослаблен ровно настолько, чтобы не выглядеть покорным, но и не казаться неряшливым. Это был баланс на грани, доступный только королю. Волосы, черные как смоль, были гладко зачёсаны назад, ни одной лишней пряди — открытый высокий лоб подчёркивал хищные, лисьи черты лица. Острые скулы, вытянутые глаза, в которых не было ни капли тепла. На мочке левого уха хищно блеснула серебряная серьга — маленькая, почти незаметная, но именно она ломала образ «примерного ученика». Эта деталь кричала о том, что правила существуют для других, но не для него. Его взгляд скользил сквозь людей, спокойный и тяжелый. От этого взгляда хотелось выпрямить спину и опустить глаза в пол. Чуть позади, по левую руку, шёл Ма Минхван. Он был полной противоположностью ледяному спокойствию лидера. Если Хан-уль был порядком, то Минхван — хаосом, который пока что держали на цепи. На нём школьная форма выглядела нарочито небрежно, как издевательство над уставом: пиджак распахнут настежь, галстук сбит набок, словно удавка, от которой он пытался избавиться. На голове красовалась чёрная панамка, низко надвинутая на брови. Из-под её полей выбивались пряди — ярко-синие, холодные, насыщенные, будто подсвеченные неоном в полумраке коридора. В ушах при каждом шаге вызывающе покачивались тяжелые серьги-кольца, на которых висели острые серебряные кресты. Они ловили скудный свет ламп, поблескивая металлом у самой линии челюсти, и казались еще одной деталью его личного арсенала — острым и колючим дополнением к его нраву. Во рту он лениво перекатывал чупа-чупс, пластиковая палочка ритмично двигалась из уголка в уголок. Он шёл, засунув руки в карманы брюк, и усмехался. Это была язвительная, саркастичная усмешка человека, который знает, что на него смотрят все, и которого это ни капли не волнует. Он ловил испуганные взгляды первокурсников и подмигивал им, наслаждаясь эффектом. А рядом с ними, чуть отставая, но при этом оставаясь центром притяжения, шёл Ли Хёну. Третий. Самый обманчивый. Форма сидела на нём аккуратно, но он умудрялся выглядеть в ней пугающе свободно. Верхняя пуговица рубашки была расстёгнута — всего на одну больше, чем дозволено, но этого хватало, чтобы обнажить ключицы. На шее, в вырезе ворота, поблёскивала тонкая серебряная цепочка. Она ловила лучи утреннего солнца при каждом шаге, будто намёк на скрытую, изящную дерзость. Тёмные, густые волосы спадали на лоб мягкими, намеренно небрежными волнами, которые жили своей жизнью, вопреки любому уставу. Текстурные пряди почти касались ресниц, создавая глубокую тень над глазами и придавая его облику ту самую «неправильную» мягкость, за которой так легко спрятать истинные намерения. Хёну двигался легко, почти лениво, с той самой кошачьей грацией, которая заставляет оборачиваться. Он улыбался — легко, открыто, но в этой улыбке сквозило что-то неуловимое. Словно он знал секрет, недоступный остальным, и весь этот строгий порядок вокруг был для него лишь временной, забавной декорацией. Когда троица вошла в класс 3-А, атмосфера внутри сгустилась до предела. Скрип мела прекратился. Староста Гамин, который пытался призвать к тишине, поперхнулся воздухом и сел. Хануль прошел к своему месту у окна, бросил дорогую кожаную сумку на стул и медленно оглядел класс. — Слишком шумно, — негромко произнес он. Голос был тихим, бархатным, но в абсолютной тишине прозвучал как выстрел. — Утро добрым не бывает, а, Хани? — хмыкнул Минхван, плюхаясь на стул рядом и с хрустом разгрызая леденец. Он закинул ноги на соседний стул, игнорируя возмущенный взгляд владельца парты. — Может, просто выгоним половину? Дышать нечем. Хёну лишь рассмеялся — тихо, мелодично — и опустился за парту перед лидером. Он развернулся к ним вполоборота, закинув руку на спинку стула, и его взгляд на секунду встретился с глазами лидера. В воздухе проскочила искра — та самая, о которой шептались в туалетах и столовой. — Не будь таким букой, Хан-уль, — промурлыкал он. — Они просто рады нас видеть. Класс выдохнул. Жизнь, казалось, начала возвращаться в привычное, хоть и напряженное русло. Все взгляды были прикованы к «королевской ложе» у окна. Почти все. В самом дальнем углу класса, у последней парты, существовал отдельный мир, куда не проникали ни аура Хануля, ни яд Минхвана, ни обаяние Хёну. Там был Пак Гонёп. Для большинства учеников это место было слепым пятном. Они привыкли скользить взглядом мимо массивной фигуры, словно её там и не было. Школьная рубашка на нём была безупречно застёгнута — ни одной складки, ни одного нарушения, — но поверх был надет объёмный серый худи. Капюшон был накинут на голову, создавая тень, скрывающую лицо. Большие накладные наушники плотно закрывали уши, наглухо отрезая его от реальности. Гонёп сидел неподвижно. Он спал, положив голову на скрещенные руки, или просто закрыл глаза — понять было невозможно. Его широкие плечи вздымались медленно и ритмично. Он был похож на спящую скалу посреди бурного моря. Тяжелое спокойствие в его позе создавало невидимый барьер. Пока весь класс трепетал перед Ханулем, пока девочки краснели от улыбки Хёну, а парни боялись насмешек Мина, Гонёп просто существовал. Вне их игры. Вне их правил. Хануль, доставая учебник, машинально скользнул взглядом по классу, проверяя свою территорию. Его глаза на долю секунды задержались на сером капюшоне в углу. Ни раздражения, ни интереса. Просто пустой объект мебели. Для него тот не существовал. Пока не существовал. — Звонок через минуту, — лениво протянул Мин, доставая телефон. — Хёну, дай списать английский. — Только если попросишь красиво, — отозвался тот, покручивая цепочку на шее. Где-то на задней парте парень едва заметно пошевелил пальцем под музыку, которую слышал только он, полностью игнорируя наступление нового дня в аду под названием школа Кван-хё. Это было только начало. Первый урок — математика — тянулся, как расплавленная резина. Учитель Чхве, мужчина средних лет с вечно потеющими ладонями и бегающим взглядом, вошёл в класс ровно со звонком. Он громко хлопнул журналом по кафедре, пытаясь создать иллюзию авторитета, но его глаза предательски избегали «золотого треугольника» у окна. Он знал правила выживания в этой школе лучше, чем свой предмет: не трогай первого , не провоцируй второго не пытайся понять третьего. — Открываем страницу сорок три, — голос учителя дрогнул, когда он повернулся к доске, чтобы записать тему. — И, пожалуйста, без лишних разговоров. Класс послушно зашуршал страницами. Но только не они. Хануль даже не достал учебник. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в длинных пальцах черную ручку. Его взгляд, холодный и сканирующий, был прикован не к формулам на доске, а к затылку парня, сидящего перед ним. Ли Хёну. Хёну скучал. Это было видно по тому, как он подпирал щеку рукой, как лениво рисовал что-то бессмысленное на полях тетради соседа Джэ Хвана, полностью игнорируя возмущение последнего. Сосед лишь хмурился, откидывая со лба тёмные вьющиеся тёмные кудри, и привычным движением поворачивал голову — так, что из-под глаза на мгновение проступала тонкая линия татуировки, уходящая ниже, к шее.  Солнечный луч падал на шею мальчика, освещая бледную кожу и ту самую тонкую цепочку. — Скука смертная, — прошептал Мин, наклоняясь к лидеру. Он уже успел сжевать чупа-чупс и теперь просто балансировал стулом на двух ножках, рискуя упасть. — Может, свалим? В старом спортзале сейчас никого. — Сиди, — коротко бросил парень, не отрывая взгляда от мальчика. — Тиран, — беззлобно фыркнул Мин и, достав телефон, начал открыто играть в какую-то стрелялку, даже не пытаясь скрыть звук. Учитель Чхве услышал звуки выстрелов из игры. Его спина напряглась, мел в руке замер. Весь класс затаил дыхание. В любой другой школе ученика выгнали бы за дверь. Здесь же учитель Чхве лишь сильнее сжал мел, сделав вид, что ничего не слышит, и продолжил объяснять интегралы громче, пытаясь заглушить звуки виртуальной войны Минхвана. Хёну вдруг обернулся. Не к учителю. К Ханулю. Он медленно, с тягучей грацией положил подбородок на сложенные руки на спинке своего стула, глядя на лидера снизу вверх. В его глазах плясали бесенята. — Хани, — прошептал он, и это прозвище, которое позволялось только ему, резануло слух сладостью и ядом одновременно. — У тебя взгляд слишком тяжелый. Ты мне дыру в спине прожжешь. — Повернись к доске, Хёну, — спокойно ответил тот, но в его голосе не было приказа. Скорее, предупреждение. — А если я не хочу? — мальчик склонил голову набок, и прядь волос упала ему на глаза. — Если мне интереснее смотреть на тебя? Рука того замерла. Он медленно подался вперед, сокращая дистанцию, пока их лица не оказались в опасной близости. Класс, казалось, перестал дышать. Девочки с первой парты перестали писать, жадно ловя каждое движение. Это была их любимая драма, разворачивающаяся в прямом эфире. — Ты играешь, — тихо произнес парень, глядя прямо в расширенные зрачки мальчика. — Я живу, — парировал тот с улыбкой. В этот момент идиллию напряжения нарушил резкий звук. Громкий, отчетливый удар чего-то тяжелого об пол. Все головы мгновенно повернулись в сторону звука. Даже Мин оторвался от телефона. На задней парте, в «мертвой зоне», что-то произошло. Пак Гонёп, тот самый невидимка в капюшоне, пошевелился во сне. Его массивный локоть соскользнул с края парты, и тяжелый учебник по математике (который он даже не открывал) с грохотом рухнул на пол. В тишине класса звук прозвучал как взрыв бомбы. Он не вздрогнул. Он медленно, мучительно медленно поднял голову. Капюшон слегка сполз, открывая растрепанные черные волосы и лицо человека, которого только что вырвали из глубокого, сладкого небытия. Его глаза были полуприкрыты, взгляд — мутный, сонный, абсолютно пустой. Он медленно моргнул, словно не понимая, где находится. Наушники все еще висели у него на шее, издавая тихий бит. Учитель Чхве, увидев шанс отыграться за унижение от «элиты» и проявить хоть какую-то власть, резко развернулся. Его лицо покраснело. Наконец-то жертва, которая не ответит. — Пак Гонёп! — взвизгнул учитель, тыча мелом в сторону задней парты. — Ты считаешь мой урок спальней?! Встать! Тишина в классе стала звенящей, почти болезненной. Десятки голов синхронно повернулись назад. Хануль, чью интимную, полную скрытого электричества беседу с мальчиком так беспардонно прервали, недовольно нахмурился. Он медленно откинулся на спинку стула, скользнув равнодушным, тяжелым взглядом по массивной фигуре в сером худи. — Надо же, — лениво протянул он, и его голос, хоть и тихий, перекрыл истеричный тон учителя. — Я уже и забыл, что на этой парте кто-то сидит. Он вообще подавал признаки жизни в этом семестре? Минхван, до этого увлеченный игрой, со стуком опустил передние ножки стула на пол. Он подпер подбородок ладонью, и на его лице расцвела та самая ядовитая, предвкушающая улыбка. — О, это же наш «Призрак задней парты», — хмыкнул он, перекатывая палочку от леденца в углу рта. — За весь семестр он заговорил только сейчас, и то — во сне. Скажи что-нибудь еще, Пак Гонёп, вдруг у тебя голос не прорезался? А я-то думал, ты часть школьной мебели. Класс зашелся нервными смешками. Для них тот всегда был чем-то вроде элемента интерьера — как старый шкаф или доска. Он приходил раньше всех, уходил позже всех, никогда не участвовал в потасовках и не искал внимания. Его просто привыкли не замечать. До этого момента. Гон не вздрогнул от крика. Он медленно моргнул, словно не понимая, почему сорок человек смотрят на него так, будто он только что воскрес. Наушники все еще висели у него на шее, издавая едва слышный, ритмичный бас. — Я сказал — встать! — учитель Чхве ударил ладонью по столу, но его голос сорвался на фальцет. Он чувствовал, что даже сейчас, под его криком, этот парень не боится. Тот спокойно, плавным движением поднял тяжелый учебник с пола. Положил его на край стола — идеально ровно, угол к углу. А затем так же медленно поднял глаза на учителя. В этом взгляде не было страха. Не было вызова. Не было даже раздражения. Там была такая плотная, непроницаемая тишина, что учитель невольно сделал шаг назад. — Я не сплю, — произнес он. Его голос был низким, глубоким, с отчетливой хрипотцой. Он не кричал, но звук, казалось, завибрировал в самих стенах класса. Это был голос человека, который привык молчать не от слабости, а потому что ему нечего было сказать этому миру. — Ты... ты уронил учебник! Ты мешаешь вести урок! Вон из класса! — учитель Чхве чувствовал, как его авторитет рассыпается в пыль под взглядом этого «невидимки». Парень посмотрел на учителя. Потом — на доску, исписанную формулами. Потом — на свои руки. Он выглядел так, будто взвешивал: стоит ли тратить калории на то, чтобы встать, или проще дождаться, пока этот человек перегорит. Ему было лень. Невероятно, эпически лень участвовать во всём этом цирке. Он просто потянул наушники вверх и надел их обратно на уши. Одним коротким движением. Щелк. Мир для него снова перестал существовать. Он снова опустил голову на руки, отворачиваясь к стене, словно класс 3-А вместе с его элитой и учителями был не более чем досадным помехам в его плейлисте. Класс оцепенел. Даже Минхван забыл про свой сарказм, приоткрыв рот. Это не было бунтом в стиле Хануля — властным и демонстративным. Это было нечто другое. Это было абсолютное, тотальное обесценивание всего, что происходило в этой комнате. — Вау... — тихо выдохнул он, и в его глазах вспыхнул недобрый огонек интереса. — Хануль, ты видел? Нас только что проигнорировали качественнее, чем мы игнорируем ботаников. Хануль ничего не ответил. Его пальцы, сжимавшие ручку, побелели. Он привык, что тишина в классе — это его заслуга. Его воля. Но сейчас тишину создал не он. Её создал этот парень на задней парте, просто отказавшись признавать их существование. Это было нарушение иерархии, которое он чувствовал кожей. Но Ли Хёну... Хёну не отвернулся. Он всё еще сидел, полуобернувшись, и его кошачьи глаза блестели от странного, лихорадочного восторга. Он смотрел на широкую спину парня, на серую ткань худи, которая скрывала силу, явно превосходящую стандартную подростковую форму. Хёну всегда искал выход из этой золотой клетки, в которую его запер лидер . Он играл с границами, он скользил между правилами, но он всегда оставался внутри системы. А этот парень... этот Пак Гонёп... он просто не зашел в клетку. Он даже не заметил, что она существует. Уголок губ мальчика дрогнул в предвкушающей улыбке. Он лениво потянулся, так, чтобы цепочка на его шее мелодично звякнула, и тихо, чтобы слышал только лидер, прошептал: — Кажется, в нашем идеальном аквариуме завелся кто-то, кто не боится акул. Хануль резко повернул голову к нему, и его взгляд был по-настоящему опасным. — Хёну. Не вздумай. — А я что? — он невинно захлопал ресницами, но взгляд его снова метнулся к задней парте. — Я просто подумал... каково это, когда на тебя смотрят и не видят? Это ведь почти как свобода, правда? Звонок с урока прорезал тишину, как лезвие. Учитель Чхве, так и не решившись подойти к последней парте, поспешно собрал вещи и вылетел из класса. Гонёп даже не пошевелился. Он продолжал спать. Или делать вид. Минхван поднялся, поправляя свою синюю челку под панамкой. — Ну что, идем на крышу? Или подождем, пока спящая красавица проснется, чтобы взять автограф? — Идем, — отрезал Хануль. Он поднялся первым, его аура снова стала ледяной и непроницаемой. Он собственническим жестом положил руку на плечо Хёну, слегка сжимая его, как бы напоминая: ты здесь, со мной. Мальчик послушно встал, но уходя, он на секунду задержался в дверях. Он обернулся и посмотрел на последнюю парту. Он еще не знал, что Пак Гонёп в этот момент вовсе не спал. Под капюшоном его глаза были открыты, и он смотрел на пустую доску, ожидая, когда все они, наконец, оставят его в покое. Путь до столовой превратился в молчаливую процессию. Хануль не убрал руку с плеча Хёну. Наоборот, его пальцы сжались чуть сильнее, собственнически впиваясь в ткань рубашки. Это не было больно, но это было ощутимо — постоянное, тяжелое напоминание: «Ты идешь со мной. Ты смотришь туда, куда смотрю я». — Расслабься, — тихо выдохнул Хёну, не поворачивая головы. — Ты помнешь мне рубашку, Хани. — Ты слишком много оглядываешься, — голос Хануля звучал ровно, как поверхность замерзшего озера, но под льдом чувствовалось движение темной воды. — Смотри под ноги. Минхван шёл чуть сбоку, насвистывая какую-то прилипчивую мелодию из рекламы. Он то и дело проверял телефон, быстро печатая сообщения. Его сеть осведомителей работала быстрее, чем школьный wi-fi. — Слушайте, а наш Спящий Гигант — личность и правда загадочная, — вдруг протянул он, не отрываясь от экрана. — Я тут пробил его по-быстрому через базу старост. Пак Гонёп. Перевёлся к нам ещё на первом году. Оценки — средние, ровно проходной балл. Посещаемость — сто процентов, но ни одной активной отметки на уроках. Ни клубов, ни кружков, ни штрафов. Минхван поднял глаза, и в них блеснул хищный интерес: — Его словно не существует. Ноль цифрового следа. Ни Инстаграма, ни Какао, ничего. Чистый лист. Скукотища, скажете вы? А я скажу — подозрительно. — Ему просто плевать, — раздраженно бросил лидер. Они подошли к дверям столовой. — Прекрати тратить время на мусор. Двери распахнулись. Столовая школы была больше похожа на ресторанный дворик дорогого торгового центра. Панорамные окна, высокие потолки, запах свежей выпечки и гул сотен голосов. Но стоило троице переступить порог, как гул стих, сменившись шепотками. Им не нужно было стоять в очереди. Им не нужно было искать свободный стол. Центральный стол у окна, лучший в зале, всегда был пуст. Это было неписаное правило: никто, даже самые отбитые хулиганы из спортивных секций, не смели занимать место «Троицы». Хануль сел во главе, привычно закинув ногу на ногу. Кто-то из младшеклассников тут же подбежал, поставив перед ним поднос с идеально сервированным обедом и ледяной водой, и тут же исчез, боясь встретиться взглядом. Хёну опустился рядом, лениво ковыряя вилкой салат. Аппетита не было. Воздух казался спертым. Ему вдруг захотелось открыть окно, выбить стекло, сделать хоть что-то, чтобы разрушить эту идеальную картинку. — Смотрите-ка, — Минхван вдруг перестал жевать и указал палочками в сторону входа. — Явление Христа народу. В дверях столовой появилась фигура. Пак Гонёп. Он снял капюшон — редкое событие, — и теперь его волосы были в полном беспорядке, торчали в разные стороны, придавая ему вид дикого зверя, который случайно забрел в город. Он был высоким. Выше большинства парней в этой комнате. Широкие плечи в сером худи казались неестественно массивными на фоне выглаженных школьных пиджаков. Он не смотрел по сторонам. Он не искал друзей. Он просто взял поднос, подошел к раздаче и взял... два пакета молока и три булки хлеба. Всё. Никакого горячего, никаких изысков. — Диета чемпионов, — фыркнул Мин. — Серьезно? Хлеб и молоко? Он что, из прошлого века? Гонёп развернулся и пошел к выходу. Он не собирался есть здесь. Ему было тесно. И тут случилось то, чего ждали все любители драмы. Один из прихвостней школьной бейсбольной команды, крупный парень по имени Сончхоль, решил, что это отличный момент выслужиться перед Ханулем. У него были слишком светлые волосы с бровями и неестественно бледное лицо делали его похожим на призрак среди живых. Он заметил, что «элита» обсуждает Гонёпа, и, видимо, решил показать шоу. Когда тот проходил мимо, он специально выставил ногу и плечом толкнул его, якобы случайно. Удар был сильным. Любой другой бы пошатнулся, выронил поднос, разлил молоко. Это был бы позор, смех, унижение. Но тот даже не замедлил шаг. Это Сончхоль сам отлетел от него, как мячик от бетонной стены, и больно ударился бедром о соседний стол. Грохот. Тишина. Гонёп остановился. Он медленно посмотрел на свой поднос — молоко не пролилось. Потом он повернул голову и посмотрел на парня, который потирал ушибленный бок и краснел от злости и стыда. — Ты... смотри куда прешь, урод! — рявкнул Сон, пытаясь спасти лицо. — Ослеп, что ли? Извиниться не хочешь? Весь зал замер. Все ждали драки. Или хотя бы испуга. Гонёп смотрел на него сверху вниз. В его глазах не было ни капли агрессии. Только усталость. Такая глубокая, вековая усталость, словно он смотрел на капризного ребенка. Он молча переступил через ногу парня и пошел дальше. — Эй! Я с тобой разговариваю! — взревел бейсболист, чувствуя, как взгляды толпы прожигают ему спину. Он бросился вперед, хватая его за плечо, чтобы развернуть. — Ты меня игнорируешь?! Рука бейсболиста вцепилась в серое худи. Гонёп замер. На секунду воздух вокруг него словно сгустился. Температура упала на пару градусов. Он медленно повернул голову. — Отпусти, — произнес он тихо. Это было сказано без крика. Но в этом тоне было столько скрытой угрозы, столько подавленной, тяжёлой силы, что у бейсболиста пересохло в горле. Пальцы его сами собой разжались. Инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко, вдруг завопил: «Беги. Не трогай его». Гонёп поправил худи на плече, словно стряхивая пыль, и вышел из столовой, так и не обернувшись. За столом «элиты» повисла странная пауза. Минхван перестал улыбаться. Он задумчиво постукивал пальцами по столу, просчитывая что-то в уме. — Сончхоль — лучший питчер, у него удар правой как кувалда, — пробормотал он. — А этот парень даже не шелохнулся. Он сделан из камня? Хануль сидел неподвижно. Его лицо оставалось маской безразличия, но внутри закипало холодное бешенство. Не из-за Гонёпа. А из-за того, как на него смотрел Хёну. Хёну не смотрел на еду. Он смотрел на захлопнувшиеся двери столовой. Его губы были слегка приоткрыты, зрачки расширены. Он выглядел как человек, который всю жизнь пил пресную воду и вдруг попробовал вино. — Он не просто сильный, — прошептал мальчик, и его голос был пугающе мягким. — Он... настоящий. Стук вилки о фарфор прозвучал слишком громко. Хануль резко отбросил прибор. — Хёну, — ледяной тон, не терпящий возражений. — Хватит. Мальчик медленно перевел взгляд на лидера. Улыбка вернулась на его лицо — та самая, привычная, лисья улыбка. Но теперь в ней не было покорности. — Я просто констатирую факты, Хани, — промурлыкал он, наклоняя голову. — Ты ведь тоже это почувствовал? Впервые за три года в этой школе... стало интересно. Тот сузил глаза. Он видел этот блеск в глазах Хёну. Это был блеск охотника, который нашел новую дичь. И проблема была в том, что дичью в этот раз был не он. — Минхван, — негромко произнес он, не сводя глаз с мальчика. — Да, босс? — Узнай, где он живет. И чем занимается после школы. — Зачем? — удивился тот. — Ты же сказал, что он мусор. — Мусор нужно убирать, если он начинает мешать, — отрезал лидер. — А этот мусор начал вонять слишком сильно. Хёну тихонько рассмеялся, отпивая воду. — Осторожнее, Хануль-я, — шепнул он, глядя в свой стакан. — Если начнешь давить на камень слишком сильно... можно сломать руку.