Опасная зона

Colde - 상실 (Loss)

Парень сидел на корточках перед белой плитой, не обращая внимания на то, как влажная земля медленно пропитывает ткань дорогих брюк. Холод от камня тянулся вверх по ногам, неприятно оседая где-то под ребрами, но он даже не пытался сдвинуться. Вокруг было тихо. Не той спокойной тишиной, которая помогает выдохнуть, а тяжелой, вязкой и давящей. Ветер лениво шевелил ветки деревьев над головой, и от этого по земле ползали рваные тени. Где-то далеко скрипнула калитка, потом снова всё стихло. Парень молча положил на гранит белую лилию. Цветок выглядел слишком живым на фоне холодного серого камня. Пальцы на секунду задержались на плите. Ледяная. Как всегда. Он медленно спрятал руки в карманы пальто и опустил взгляд, разглядывая тонкие белые лепестки, на которых уже оседала мелкая влага. — Ну как ты там?.. Голос прозвучал тихо, почти потерялся в шуме ветра. Парень сглотнул, чувствуя неприятную тяжесть в горле. Будто слова царапали изнутри, пока выходили наружу. — Я скучаю. Он криво усмехнулся себе под нос, но улыбка тут же исчезла, так и не успев нормально появиться. В этом месте всё ощущалось иначе. Время тянулось медленнее. Воздух становился тяжелее. И мысли, которые в обычной жизни он запихивал куда-то глубоко под кожу, здесь почему-то снова вылезали наружу. Он провел ладонью по лицу и устало выдохнул через нос. — Здесь всё по-прежнему, — тихо сказал он, продолжая смотреть на плиту. — Всё такое же пустое. Ветер снова качнул деревья, и несколько капель с мокрых веток упали на гранит рядом с цветком. Он долго смотрел на них, будто зависнув где-то между мыслями и воспоминаниями. А потом просто замолчал. Потому что добавить было нечего.

***

Черный глянец седана медленно вполз во двор, разрезая серые, липкие сумерки района.Хануль сидел в салоне, вцепившись в руль так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Двигатель он не глушил, и тяжелый, уверенный рокот дорогого мотора казался здесь, среди этих обшарпанных панелек, чем-то неприличным. Геолокация Хёну горела на экране смартфона ровной точкой. Он здесь. В этом бетонном склепе, где в подъездах вечно пахнет старой жареной рыбой, сыростью и безнадегой. Хануль лениво скользнул взглядом по тяжелой железной двери подъезда и вдруг замер. Там, в пыльном полумраке за стеклом, сидела девочка. В инвалидной коляске. Прямо перед лестничным пролетом. Хануль почувствовал, как по спине пробежал неприятный холод. Это лицо... Упрямые брови, знакомый изгиб глаз. Вылитый Пак Гонёп. Только без этой его вечной махины мышц и давящей, тяжелой ауры. Она будто терялась в этом сером полумраке — маленькая, бледная, почти невесомая. Он не хотел выходить. Честно. Его физически тошнило от вида этих заплеванных тротуаров. Но когда он увидел, как маленькие ладони девочки судорожно пытаются провернуть колесо, застрявшее в дурацкой выбоине пола, внутри что-то, что он годами старательно замораживал, противно хрустнуло. Он резко выдохнул через нос и толкнул дверь машины. Лакированные туфли соприкоснулись с жижей на асфальте — плевать. Дверь подъезда поддалась с таким мерзким скрипом, что Хануль непроизвольно поморщился. Шиын вскинула голову. Он ждал, что она испугается. Все пугались. Даже взрослые мужики под его холодным взглядом начинали заикаться. Но эта мелкая девчонка просто прищурилась, изучая его дорогое пальто, идеально уложенные волосы и лицо, которое он привык держать как каменную маску. — Ооо, вы как раз вовремя, — голос у неё оказался на удивление звонким и спокойным. — Помогите мне спуститься, пожалуйста. Самой мне эти ступеньки сегодня точно не дадутся. Хануль завис на секунду. Никакой дрожи, никакого страха. Она смотрела на него так, будто он был просто обычным парнем с улицы, а не тем, кто мог сломать жизнь её семье одним щелчком. — Ты вообще не боишься? — он подошел ближе, его голос в тесном подъезде прозвучал как-то слишком глухо и тяжело. — А чего бояться-то? — она смешно наклонила голову, точь-в-точь как её брат в моменты упрямства. — Вы выглядите как человек, который привык командовать, а не обижать тех, кто слабее. На секунду её взгляд задержался на его лице чуть внимательнее. — И вообще... у вас очень печальные глаза. Прямо очень. Хануль проглотил ответ. Он молча перехватил ручки коляски. Руки действовали сами — уверенно, четко, почти машинально. Он спустил её по ступеням так плавно, что коляска даже не звякнула. — Спасибо, — выдохнула она, когда они оказались на улице и тут же махнула рукой куда-то во двор. — А теперь вооон туда. За площадку. Хануль машинально посмотрел в указанную сторону. Разбитый двор. Кривая сетка. Мусорка с переполненными пакетами. Где-то за домом лаяла собака. Хануль нахмурился. Абсурд. Он катил инвалидную коляску по разбитому двору, мимо мусорок, от которых тянуло кислым и мокрым. И всё это казалось настолько не его, что мозг будто отказывался принимать происходящее. Но он всё равно шел. И пальцы почему-то лежали на ручках слишком правильно — так, будто тело знало, что делать лучше него. Он автоматически притормаживал перед ямами. Чуть приподнимал коляску на трещинах. И заранее обходил кочки, даже не задумываясь. Шиын молчала почти минуту. Только наблюдала. Потом вдруг обернулась через плечо: — Вам не привыкать, да? Хануль даже не сразу понял вопрос. — Что? — Коляску. Она кивнула вниз, на его руки. — Вы её ведете так осторожно… будто заранее знаете, где тряхнет. Хануль резко дернулся, и пальцы сильнее сжали пластик. В нос на секунду ударил запах стерильных бинтов и тот самый шелест колес по паркету его огромного, пустого и холодного дома. У неё были такие же дурацкие яркие заколки, как та, что сейчас торчала в волосах Шиын. Только её коляска уже давно стояла в темном подвале под белой простыней. И ни одна живая душа об этом не знала — ни про подвал, ни про коляску, ни про то, почему Хануль до сих пор не мог спокойно смотреть на эти чертовы заколки. — Тебе слишком много кажется, — отрезал он, глядя куда-то поверх её головы. — Просто не люблю делать что-то тяп-ляп. Шиын тихонько фыркнула.Не поверила. Это было слышно даже по тому, как она закатила глаза. Когда они дошли до площадки, где за сеткой маячили фигуры с мячом, Шиын снова обернулась. Она долго разглядывала его — его чистые руки, его дорогую машину в конце улицы и это выражение лица, которое он считал непроницаемым. — Не переживайте, — вдруг выдала она с какой-то слишком взрослой улыбкой. — Я скажу брату, что мне помог какой-то мальчик. Случайный. Хануль застыл. Он не просил её врать. Он вообще не думал об этом. Но эта девчонка... она будто копалась у него в голове без спроса. — Я не просил тебя врать. — сухо ответил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой её проницательности. Шиын пожала плечами и поправила сползший с колен пледик. — Для меня вы просто человек, который помог. Она легко улыбнулась. — Так что идите. И спасибо что помогли дойти. Шиын сказала это спокойно, почти буднично, будто разговор уже закончился. Хануль на секунду не двинулся. Пальцы на ручках коляски чуть разжались, но он всё ещё стоял рядом, как будто тело не сразу поняло, что его «поблагодарили». Он медленно выпрямился. Слишком ровно. Слишком контролируемо. Взгляд скользнул в сторону площадки, потом обратно — к ней. И только потом он сделал шаг назад. Один. Второй. Как будто каждый из них приходилось вытаскивать из бетона. Он уже хотел развернуться. Просто уйти. Сесть в машину. Захлопнуть дверь. Вернуть себе привычную тишину внутри головы. Но её голос ударил в спину раньше, чем он успел сделать следующий шаг. — А я вас видела раньше. Он остановился сразу. Не полностью повернулся — только чуть, плечом. — В тот раз, когда вы приезжали. Вы сидели в машине… с тем красивым парнем в панамке. Хануль медленно обернулся. Горло стало тяжелым, будто туда положили камень. — Минхван… Это имя он не сказал вслух. Но оно всё равно встало у него в голове так отчетливо, будто его произнесли рядом. Шиын не ждала ответа. — Он дал мне сладкую вату и улыбался. Она говорила спокойно, но взгляд у неё стал странным — не на него, а куда-то сквозь. Как будто она вспоминала не разговор, а картинку. — Но у него тоже были грустные глаза. Прямо как у вас. Пауза. Длиннее, чем должна быть у ребёнка. — Он улыбался, шутил… а глаза оставались холодными. И пустыми. Шиын снова посмотрела на него. И теперь уже точно — прямо в него. — Вы двое очень похожи. Тишина упала резко. Не как пауза в разговоре — как что-то, что отрезало воздух. Хануль не сразу понял, что больше не моргает. Внутри всё стало странно пустым и одновременно слишком громким. Слишком знакомым. Он медленно отвёл взгляд в сторону. Как будто если не смотреть на неё — это не будет сказано. — … Он хотел что-то ответить. Любое короткое, холодное, привычное. Но ничего не вышло. Слова не собрались. Он резко развернулся. Слишком резко. Плечо дернуло, шаги стали жестче, чем нужно. Он пошёл к машине быстро, почти сбивая ритм асфальта подошвами. Не оглядываясь. Но всё равно чувствовал её взгляд спиной. Как будто он оставлял на себе след. Дверь седана он открыл рывком. Сел. Хлопок двери прозвучал глухо. И только тогда он позволил себе выдохнуть. Но уехать сразу не получилось. Руки легли на руль — и почти сразу дрогнули. Он сжал его сильнее. Кожа под пальцами тихо скрипнула. Он уже потянулся к замку зажигания, когда по лобовому стеклу сухо щелкнул первый мазок дождя. Через секунду небо словно прорвало: тяжелые, жирные капли забарабанили по крыше машины, превращая мир за окном в размытое серое пятно. Он нажал на рычаг. Дворники лениво, с тихим вязким скрипом, прошлись по стеклу, смахивая воду. Раз. Другой. Мир прояснился всего на мгновение, и именно в этот просвет он увидел их. В самом углу площадки, под ржавым навесом, который почти не спасал от ливня, застыли две фигуры. Они не прятались, не оглядывались — они просто перестали существовать для этого мира. На них был один капюшон на двоих, натянутый так низко, что лиц почти не было видно, но он узнал бы эти силуэты из тысячи. Гонёп прижимал Хёну к сетке-рабице, закрывая его от ветра своей огромной спиной, а Хёну... Хёну вцепился пальцами в его худи, сминая ткань, и тянулся навстречу, подставляя лицо под поцелуй. Хануль смотрел. Дворники снова прошлись по стеклу: *вжик-вжик*. Чисто. Картинка. Снова вода. Он не дернулся. Не ударил по рулю. Не закричал. Его лицо оставалось пугающе неподвижным, словно высеченным из того же серого бетона, что и эти дома вокруг. Только взгляд задержался впитывая каждую деталь: то, как бережно рука Гонёпа лежит на затылке Хёну, и то, как сам Хёну..Хёну, который всегда так дорожил своим комфортом и чистой одеждой — стоял под проливным дождем в грязном дворе и выглядел так...будто ему там нормально..будто ему там… хорошо. Дождь усилился, заливая стекло сплошным потоком, но Хануль больше не включал дворники. Ему не нужно было видеть продолжение. В салоне пахло дорогой кожей и холодным кондиционированным воздухом. Он медленно опустил взгляд на свои руки — чистые, ухоженные, пахнущие парфюмом. Слишком чисто. Слишком пусто. Пальцы на руле сжались раньше, чем он успел это осознать. Там, за стеклом, в грязи и под дождем, была жизнь. Настоящая, неправильная, ломающая все его планы. Он сидел так долго, глядя в никуда, пока капли на стекле не превратились в сплошную дрожащую пелену. А потом просто нажал на газ и медленно выехал со двора, даже не обернувшись.

***

Он медленно поднял взгляд. С гранита на него смотрела маленькая девочка с мягкой улыбкой и яркими заколками в волосах. Пи Хана. Под фотографией — даты. 05.04.2015 — 18.09.2020. Слишком короткая черта между годом рождения и смерти. Хануль задержал взгляд чуть дольше, чем обычно. А потом машинально опустил глаза ниже. «Иногда самые тихие люди оставляют после себя самую громкую пустоту». Уголок его губ дрогнул. Глупая фраза. Слишком пафосная. Но почему-то именно она каждый раз врезалась под кожу сильнее всего. В памяти вдруг всплыл тот день. Серое небо. Мокрые черные зонты. Тяжелый запах благовоний. Он тогда стоял неподвижно, пока люди вокруг плакали, что-то говорили, трогали его за плечо. А он ничего не чувствовал. Вообще ничего. Только смотрел, как чужие руки осторожно вывозят пустую коляску из дома. Колесо тогда зацепилось за порог. Совсем слегка. И этот тихий стук почему-то до сих пор остался у него в голове отчетливее, чем сами похороны. Он помнил дождь. Холодный. Мелкий. Помнил, как капли стекали по лицу, смешиваясь с волосами и воротником пальто. И помнил, как кто-то тогда тихо сказал: — Хоть бы поплакал… Но слез не было. Ни в тот день. Ни на следующий. Ни через три дня. Дом после похорон стал невыносимо тихим. Слишком большим. Слишком пустым. Коляска ещё неделю стояла в коридоре. Будто она просто спит и скоро снова попросит отвезти её к окну. Хануль каждый раз проходил мимо и отворачивался. А потом однажды ночью случайно задел колесо. Оно качнулось. Тихо скрипнуло. И внутри у него будто что-то лопнуло. Его согнуло прямо посреди темного коридора. Так резко, что стало трудно дышать. Он тогда впервые разрыдался. Глухо. Некрасиво. До боли в ребрах. Сидя на полу рядом с этой чертовой коляской. А под утро он ушел из дома. Без телефона. Без охраны. Без машины. Просто шел куда глаза глядят под проливным дождем и впервые за долгое время всерьез думал о том, как было бы легко перестать идти вообще.

antihoney-dove (doll ver) "slow reverb"nightcorebot ver.

Хануль долго сидел молча, не отрывая взгляда от гранита. Ветер становился холоднее, забирался под ворот пальто, шевелил темные пряди волос, но он почти этого не чувствовал. Пальцы медленно скользнули по выбитым в камне цифрам. 05.04.2015 — 18.09.2020 Шесть лет. Прошло уже шесть чертовых лет. А внутри всё оставалось таким же застывшим, как в тот день, когда её не стало. Хануль медленно выдохнул через нос и прикрыл глаза. И память снова потащила его назад. В тот огромный, слишком тихий дом. Неделю после похорон он почти не разговаривал. Ел потому что заставляли. Спал по два часа. Сидел в комнате, глядя в стену, пока за дверью шепотом обсуждали, как «бедный ребенок держится». Держится. Смешно. Внутри у него тогда уже будто ничего не осталось. А потом наступила та ночь. Он просто шел по темному коридору и случайно задел колесо коляски. Тихий скрип. Совсем слабый. Но в пустом доме этот звук ударил как выстрел. Хануль замер. Медленно обернулся. Белая коляска стояла у стены — точно так же, как в тот день, когда её увезли. На ручке всё ещё висел маленький брелок с кроликом. И почему-то именно это добило окончательно. Не похороны. Не люди в черном. Не мокрая земля. А этот дурацкий брелок. Он подошел ближе и дрожащими пальцами коснулся ручки. Холодной. Пустой. И в следующую секунду его будто сломало изнутри. Хануль осел прямо на пол, больно ударившись коленями о паркет, и впервые за всё это время позволил себе заплакать. Не тихо. Не красиво. Его буквально выворачивало от рыданий. Так, что невозможно было вдохнуть. Он зажимал рот ладонью, но всё равно срывался на хриплые, рваные звуки, от которых начинало жечь горло. Перед глазами всё плыло. А в голове билась только одна мысль: её больше нет. Не вернется. Никогда. Он просидел так почти до самого утра, прижавшись лбом к этой коляске.

Lorn - anvill

А на следующий день ушел из дома. Никому ничего не сказав. Без телефона. Без денег. Без охраны. Просто вышел за ворота и пошел вперед, не разбирая дороги. Тогда шел дождь. Холодный, мелкий, въедливый. Он промок почти сразу, но даже не пытался спрятаться. Шел вдоль дороги, потом через какие-то пустые улицы, мимо чужих людей, чужих витрин, чужой жизни, которая продолжала существовать так, будто ничего не произошло. И с каждым шагом внутри становилось всё тише. Это была даже не истерика. Хуже. Полное, ледяное спокойствие человека, который больше не хочет возвращаться. Он сам не понял, как оказался возле реки. Помнил только мокрые перила. Серую воду внизу. И то, как долго смотрел туда, почти не моргая. В голове тогда впервые появилась по-настоящему четкая мысль: если сделать шаг — станет легче. Без пустого дома. Без тишины. Без этой боли, которая будто разъедала его изнутри. Он уже перелез через ограждение, когда сзади кто-то резко схватил его за плечо. Потом второй человек. Крики. Чужие руки. Хануль дернулся так резко, будто его вырвали из сна. Охрана нашла его слишком быстро. Он помнил только дождь, чужие голоса и собственную злость от того, что ему не дали закончить. После этого никто больше не оставлял его одного надолго. А он с того дня научился делать главное — прятать всё так глубоко, чтобы больше никогда не выглядеть настолько слабым. Хануль медленно открыл глаза. Ветер качнул ветки над головой, и на гранит снова упало несколько холодных капель. Белая лилия дрогнула от порыва воздуха, но не сдвинулась с места. Он долго смотрел на неё. Потом перевел взгляд на фотографию Пи Ханы. Маленькая улыбка. Заколки. Светлый взгляд, в котором тогда ещё не было ни боли, ни больниц, ни бесконечных белых стен. Хануль сжал челюсть и медленно отвел глаза в сторону. Странно. Раньше воспоминания о ней всегда заканчивались одинаково — удушающей пустотой, после которой хотелось только закрыться ото всех и снова стать тем человеком, которого никто не сможет достать изнутри. Но теперь к этим воспоминаниям почему-то постоянно примешивались другие. Тонкие пальцы девочки на ручках коляски. Яркая заколка в волосах. Её спокойный голос. И Пак Гонёп, который держал Хануля над обрывом с такой отчаянной силой, будто действительно не собирался отпускать ни при каком раскладе. Хануль тогда не понимал зачем. Он медленно провел ладонью по лицу и тихо выдохнул. После всего, что между ними было. После драк. После всей той грязи. Они ведь каждый раз сталкивались так, будто пытались не победить — уничтожить. И всё же Гонёп держал его. Так крепко, что у него потом ещё несколько дней ныло запястье. Будто действительно боялся не успеть. Хануль до сих пор иногда вспоминал этот момент слишком отчетливо: мокрые от дождя пальцы, грязь под ногтями, сорванное дыхание Гонёпа и этот бешеный взгляд человека, который сам готов сорваться следом, но всё равно не отпустит. И именно это почему-то пугало сильнее всего. Потому что Хануль так и не смог понять — зачем кому-то настолько отчаянно спасать человека вроде него. Он устало провел ладонью по лицу и уже хотел снова уйти в тишину собственных мыслей, когда телефон в кармане коротко завибрировал. Раз. Потом ещё раз. Хануль нахмурился и достал смартфон. Экран вспыхнул холодным светом. Ма Минхван. Он на секунду даже не стал открывать — просто уже знал, что сейчас будет что-то абсолютно не к месту. И не ошибся. «срочный вопрос государственной важности» пауза «ты когда последний раз ел что-то, что не выглядит как часть офисной мебели?» ещё сообщение сразу следом: «я сейчас видел голубя он выглядел лучше тебя» Хануль молча уставился в экран. Следом прилетело ещё одно: «если ты проигноришь это сообщение, я официально объявлю тебя пропавшим без вести и начну искать в кофейнях по запаху кофеина» и последнее: «и да я ставлю на тебя, что ты сейчас сидишь с тем самым лицом, как будто тебя предали налоги» Хануль медленно моргнул. Пальцы на секунду зависли над экраном. Потом он коротко выдохнул — почти незаметно, но не пусто.

***

Хануль медленно стер большим пальцем влагу с экрана и убрал телефон обратно в карман. Отвечать он даже не пытался. В этом не было смысла. Минхван никогда не ждал ответа — он просто появлялся. Всегда. Каким-то совершенно ненормальным образом этот человек умудрялся чувствовать моменты, когда тишина вокруг Хануля становилась слишком тяжелой и начинала давить уже не только на голову, но и на грудную клетку. Место их встреч не менялось уже несколько лет. Старый закрытый бар в подвале одного из зданий семьи Пи. Без вывески. Без случайных посетителей. Без лишних глаз. Здесь пахло дорогим алкоголем, старым деревом, пылью и сигаретным дымом, который будто въелся в стены еще до их рождения. Даже воздух тут был тяжелым — ленивым, сонным, пропитанным чужими разговорами и одиночеством. Когда Хануль вошел, там было темно. Над стойкой горела одна-единственная лампа с теплым желтым светом, и из-за этого помещение казалось еще более пустым. Где-то в глубине тихо гудел старый холодильник. Хануль молча прошел к своему угловому столику. Снял пальто. Бросил его на соседний стул. Потом так же спокойно достал из бара бутылку виски и сделал глоток прямо из горла, даже не потрудившись найти стакан. Алкоголь обжег язык и горло, но внутри все равно оставалось холодно. Он сидел там уже почти час. Иногда делал глоток. Иногда просто смотрел в темную поверхность бутылки, где отражался тусклый свет лампы. Но мысли не уходили. Перед глазами снова и снова всплывала Шиын в инвалидной коляске. Её слишком внимательный взгляд. Яркая заколка в волосах. А потом — дождь. Мокрая спортивная площадка. И этот невозможный, мокрый от дождя поцелуй на спортивной площадке. Хануль медленно прикрыл глаза и сжал бутылку чуть сильнее. В груди неприятно ныло что-то тяжелое и липкое, чему он даже не хотел подбирать название. И именно в этот момент дверь бара распахнулась с таким грохотом, будто кто-то решил брать помещение штурмом. — Так, внимание! — голос Минхвана ворвался внутрь раньше него самого. — Я официально запрещаю здесь атмосферу депрессивного артхауса. У вас превышен допустимый уровень мужской трагедии на квадратный метр. Хануль даже не шелохнулся. Минхван тем временем уже ввалился внутрь, стряхивая с яркой куртки дождевые капли. На нем опять была какая-то абсолютно безумная одежда, будто он одевался в темноте после психологической травмы. Панамка съехала набок, волосы торчали в разные стороны, а на лице сияло выражение человека, который либо очень счастлив, либо окончательно сошел с ума. Скорее второе. — Господи, Хани, — Минхван драматично осмотрел помещение, — тут так темно, что я пока шел к столику, успел морально привязаться к огнетушителю. Он хотя бы не смотрел на меня так, будто знает дату моей смерти. Он бесцеремонно плюхнулся напротив, пододвигая бутылку к себе. Понюхал. Поморщился. — Фу. Ты пьешь это добровольно? Такое чувство, будто я лизнул дубовый шкаф финансового директора. Хануль наконец медленно поднял на него взгляд. Тяжелый. Уставший. — Зачем пришел? — Ну не знаю, — Минхван пожал плечами с таким видом, будто вопрос был совершенно абсурдным. — Почувствовал сильное возмущение вселенной. Где-то в городе один эмоционально нестабильный сын миллиардера опять сидит в подвале и смотрит в стену так, будто лично придумал грусть. Он сделал глоток виски и тут же закашлялся. — Боже, это вообще законно продавать? У меня сейчас внутренние органы подадут коллективную жалобу. Хануль отвел взгляд обратно к бутылке. Минхван всегда был таким. Шумным. Нелепым. Слишком живым. Он никогда не задавал вопросов вроде «что случилось?» или «тебе плохо?». Никогда не лез туда, куда Хануль никого не пускал. Вместо этого он просто начинал заполнять пространство собой — словами, шумом, дурацкими историями, абсурдными сравнениями и этой своей странной, почти раздражающей легкостью. Будто интуитивно понимал: если оставить Хануля наедине с тишиной слишком надолго — она сожрет его изнутри. — Кстати, — Минхван внезапно оживился и ткнул пальцем куда-то в воздух, — я сегодня видел учителя Кима на парковке. Хочешь услышать самую грустную историю любви две тысячи двадцать шестого года? Хануль устало потер переносицу. — Нет. — А я все равно расскажу. Короче, этот человек минут семь пытался припарковаться между двумя машинами. Семь. Минут. Я успел прожить маленькую жизнь. В какой-то момент мусорный бак начал двигаться быстрее, чем его машина, и, клянусь, у бака было больше водительской уверенности. Уголок губ Хануля едва заметно дернулся. Почти незаметно. Но Минхван, конечно же, это увидел. И довольно откинулся на спинку дивана, закинув руки за голову с таким видом, будто только что успешно завершил важнейшую дипломатическую миссию. — О, вот это уже лучше, — довольно протянул он, прищурившись. — Видел? У тебя лицо на секунду перестало выглядеть так, будто ты сейчас подпишешь кому-нибудь смертный приговор. Хануль тихо усмехнулся носом и сделал еще один глоток виски. Алкоголь уже перестал нормально ощущаться. Только теплой тяжестью оседал где-то внутри, смешиваясь с усталостью. Минхван тем временем продолжал болтать, лениво крутя бутылку в руках. — Вообще, знаешь, ты пугающе похож на человека, который однажды станет главным героем документалки “трагедия богатых наследников”. Там обязательно будет черно-белая съемка, скрипка на фоне и бывшие одноклассники, которые говорят: “Он всегда смотрел куда-то вдаль…” — Заткнись. — Не могу. Это мой дар. Минхван снова отпил виски и тут же скривился так, будто его лично предали. — Нет, серьезно, как ты это пьешь? Хануль покачал головой, впервые за вечер действительно посмотрев на него чуть дольше обычного. Иногда он искренне не понимал, как их вообще свела жизнь. Минхван был слишком… шумным. Слишком теплым. Слишком хаотичным для человека вроде него. Рядом с ним даже воздух ощущался иначе — легче, живее. Будто этот идиот каким-то образом умудрялся приносить с собой кусок другого мира, в котором люди не задыхались от собственных мыслей. И, наверное, именно поэтому Хануль позволял ему оставаться рядом. Хотя никогда не признался бы в этом вслух. Минхван внезапно замолчал, лениво разглядывая Хануля поверх бутылки. Потом прищурился. — Так. Стоп. Хануль нахмурился. — Что? — У тебя взгляд сегодня не обычный депрессивный, а… специфический. — Это еще что значит? — Ну-у, — Минхван задумчиво поводил рукой в воздухе, — обычно ты выглядишь как человек, который хочет убить систему образования, налоговую и себя заодно. А сейчас ты выглядишь так, будто увидел что-то, что тебе вообще нельзя было видеть. Хануль ничего не ответил. Только медленно отвел взгляд в сторону. И этого оказалось достаточно. Минхван тихо присвистнул. — О нет. Хануль уже знал этот тон. — Даже не начинай. — Нет-нет-нет, подожди, — Минхван резко сел ровнее, уставившись на него с почти детским восторгом. — Ты сейчас молчишь не как психопат, а как человек с драмой. Хануль устало прикрыл глаза ладонью. — Боже, заткнись. — ХАНИ. — Минхван. — Ты видел что-то романтическое и теперь страдаешь? — Я тебя сейчас выкину отсюда. — Это “да”. Минхван расплылся в абсолютно невыносимой улыбке и победно ткнул в него пальцем. — Я так и знал. Господи, подожди… это что, любовный треугольник? Нет, хуже. Ты сейчас выглядишь как человек, которого эмоционально переехал грузовик под названием “чужое счастье”. Хануль резко поднял на него взгляд. И Минхван мгновенно поднял руки. — Всё-всё, молчу. Живым мне нравиться больше. Несколько секунд между ними висела тишина. Не тяжелая. Скорее странно спокойная. За окном шумел дождь, тихо гудел холодильник за барной стойкой, а Минхван уже снова лениво крутил бутылку в руках, будто ничего не произошло. И только потом он вдруг тише добавил: — Знаешь… иногда самые дерьмовые чувства — это не когда у тебя что-то забрали. Хануль медленно посмотрел на него. Улыбка на лице Минхвана стала слабее. Не исчезла полностью — просто перестала быть такой громкой. — А когда ты внезапно понимаешь, что человеку хорошо вообще без тебя. Хануль ничего не ответил. Только взгляд на секунду задержался на лице Минхвана чуть дольше обычного. За окном продолжал шуметь дождь. Капли лениво стекали по темному стеклу, размазывая огни улицы в мутные полосы. В баре пахло алкоголем, мокрой тканью и сигаретным дымом, который въелся в дерево так глубоко, будто был частью стен. Минхван сидел напротив, всё ещё крутя бутылку в руках. На лице у него оставалась привычная легкая улыбка, но теперь она выглядела какой-то уставшей. Будто он сам не заметил, как сказал что-то слишком настоящее. Хануль медленно отвел взгляд. Внутри неприятно кольнуло. Потому что перед глазами снова вспыхнул тот двор. Хёну под дождем. То, как он цеплялся за худи Гонёпа. Как смотрел на него — открыто, спокойно, без привычного напряжения в плечах. И самое мерзкое было даже не в поцелуе. А в том, что Хёну выглядел счастливым. По-настоящему. Так, как рядом с Ханулем никогда не выглядел. Хануль сжал челюсть и сделал еще один глоток виски. Алкоголь обжег горло сильнее обычного. Минхван молчал. Редкость. Он будто чувствовал ту тонкую грань, после которой его привычные шутки уже не спасут ситуацию, а только сделают хуже. Поэтому просто сидел рядом. И почему-то именно это сейчас ощущалось опаснее всего. Тишина между ними никогда не была пустой. Она всегда была чем-то наполнена. Взглядами. Недосказанностью. Чем-то, что оба упорно делали вид, будто не замечают. Минхван первым отвел глаза и тихо усмехнулся себе под нос. — Мда… отвратительно прозвучало. — Очень, — сухо отозвался Хануль. — Как будто я пережил болезненный развод в тридцать семь и теперь курю на балконе в халате. Уголок губ Хануля снова едва заметно дернулся. Минхван тут же оживился, ткнув в него пальцем: — Во-о-от. Я работаю. Медленно, но работаю. Хануль покачал головой и устало откинулся на спинку дивана. Несколько секунд он просто смотрел в потолок, где тусклый желтый свет лампы расплывался мутным пятном. Потом вдруг тихо спросил: — Ты когда-нибудь чувствовал себя лишним? Минхван замер. Вопрос явно застал его врасплох. Он даже перестал крутить бутылку в руках. — Это сейчас был настоящий человеческий вопрос? — осторожно уточнил он. — Мне начинать бояться? — Забудь. — Не-а, уже поздно. Минхван чуть выпрямился, внимательно глядя на него. Без смеха. Без привычного цирка в глазах. Просто внимательно. — Конечно чувствовал, — наконец тихо сказал он. — Постоянно. Хануль медленно повернул голову в его сторону. Минхван пожал плечами с какой-то странной, почти ленивой улыбкой. — Есть люди, рядом с которыми ты всегда будто стоишь чуть сбоку. Даже если вы близки. Даже если смеетесь вместе. Даже если тебя вроде бы любят. Он отвел взгляд куда-то в сторону бара. — Иногда просто… понимаешь, что без тебя их жизнь не развалится. И от этого почему-то становится очень тупо внутри. В груди Хануля снова неприятно потяжелело. Потому что это было слишком похоже на то, что он сам сейчас чувствовал. И, кажется, Минхван тоже это понял. Поэтому через секунду резко хлопнул ладонями по столу и встал. — Так. Всё. Хватит эмоциональной откровенности на сегодня, а то я сейчас случайно стану глубоким персонажем. Он схватил бутылку и ткнул ей в сторону Хануля. — Поехали жрать. Минхван уже собирался сделать шаг в сторону выхода, всё ещё удерживая бутылку за горлышко и продолжая изображать из себя человека, который вообще не говорил минуту назад ничего серьезного, когда Хануль вдруг поднял на него взгляд. По-настоящему поднял. Не мимо. Не вскользь. А прямо. Минхван замер почти незаметно. Улыбка на его лице всё ещё оставалась — привычная, легкая, немного дурацкая, — но в глазах что-то дрогнуло, будто он слишком хорошо почувствовал этот взгляд. Хануль молчал несколько секунд. Смотрел долго. Так долго, что даже Минхван перестал улыбаться так уверенно. В баре снова стало тихо. Только дождь стучал по вентиляционной решетке где-то снаружи, и лампа над стойкой едва слышно потрескивала от старости. Хануль медленно выдохнул через нос и отвел взгляд куда-то в сторону бутылки в руках Минхвана. Потом тихо произнес: — Минхван… Тот почему-то сразу перестал двигаться. Просто стоял напротив, опираясь бедром о край стола, и ждал продолжения с какой-то непривычной внимательностью. Хануль опустил взгляд на свои руки. Чистые. Спокойно лежащие на темной поверхности стола. Только пальцы едва заметно напряглись. — Ты знаешь… — голос прозвучал низко и устало, — есть люди, к присутствию которых привыкаешь настолько сильно, что перестаешь вообще замечать, сколько всего они на себе тащат. Минхван ничего не сказал. Даже не пошутил. Только взгляд стал тише. Хануль криво усмехнулся себе под нос, но в этой усмешке не было ничего веселого. — Я, кажется, слишком долго вел себя так, будто ты никуда не денешься. Он говорил медленно, будто каждое слово приходилось буквально вытаскивать из себя руками. — Будто ты… часть мебели в моей жизни. Что-то постоянное. Шумное. Раздражающее. Но вечное. Минхван тихо отвел взгляд в сторону. И именно это движение почему-то ударило сильнее всего. Потому что за весь вечер,он только сейчас выглядел не как человек, который контролирует атмосферу в комнате, а как тот, кто очень старается не показать лишнего. Хануль заметил, как дернулась его челюсть. Как пальцы сильнее сжали горлышко бутылки. Но Минхван всё равно молчал. Только слушал. — Наверное, это паршиво, — тихо продолжил Хануль. — Когда на тебя смотрят так, будто ты всегда будешь рядом независимо от того… как с тобой обращаются. В горле неприятно зацарапало. Он ненавидел такие разговоры. Ненавидел это ощущение открытой грудной клетки, будто кто-то руками раздвинул ребра и заставил смотреть внутрь. Но остановиться уже не получалось. — Пришло время перестать таскаться за мной просто потому, что ты привык, — Хануль наконец поднял взгляд обратно на Минхвана. — Не нужно больше оглядываться на меня. Ты не привязан. Тишина после этих слов стала почти болезненной. Минхван медленно моргнул. Один раз. Потом коротко усмехнулся, но улыбка вышла какой-то кривой и совсем не похожей на его обычную. — Хани… Он попытался сказать это легко. Как всегда. Но голос всё равно подвел его где-то посередине. Хануль впервые за долгое время увидел, насколько Минхван на самом деле устал постоянно превращать всё в шутку. И от этого внутри стало ещё тяжелее. — Перестань… Минхван, — тихо сказал Хануль, не отводя взгляда. — Я не должен был делать так, чтобы ты чувствовал себя обязанным оставаться. Достаточно. Минхван не ответил сразу. Секунда растянулась странно — не как пауза между словами, а как что-то, что просто перестало двигаться внутри комнаты. Он смотрел на Хануля так, будто пытался понять, в какой момент разговор свернул не туда, и почему именно сейчас стало так тихо, что даже дождь за стенами бара звучал громче обычного. Пальцы на горлышке бутылки медленно разжались. Потом снова сжались — уже слабее, почти неуверенно. Потом он неожиданно тихо рассмеялся себе под нос и покачал головой. Но в глазах уже не было прежнего веселья. Только что-то слишком живое и слишком давно спрятанное. — Вот же ты придурок, Пи Хануль, — почти шепотом выдохнул он. — Извиняться тоже нормально не умеешь. — Обязанным… — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. — Серьёзно? Он отвёл взгляд в сторону, уставившись куда-то мимо стойки, мимо темноты бара, будто там было что-то проще, чем смотреть сейчас на Хануля напрямую. — Ты правда думаешь, что я… — он запнулся,в его голосе пропала привычная легкость, — что я здесь потому что “должен”? Он коротко выдохнул носом, почти беззвучно. Улыбка появилась снова — но уже другая. Не насмешливая, а усталая, как будто её пришлось натянуть из привычки. — Ты всегда был худшим человеком для разговоров, Хани. Он наконец посмотрел на него обратно. Прямо. И в этом взгляде не было ни шутки, ни привычного театра. Только что-то очень тихое и слишком человеческое. — Потому что ты всегда говоришь так, будто людям нужно разрешение, чтобы остаться рядом с тобой. Минхван медленно поставил бутылку на стол. Звук стекла прозвучал глухо. Он чуть наклонил голову, будто хотел добавить что-то ещё — привычное, лёгкое, спасающее ситуацию. Но не добавил. И вместо этого просто тихо сказал: — Это не так работает. Он молчал всего пару секунд — редких, почти непривычных для него. Потом резко выдохнул, будто скинул с себя весь этот странный, липкий разговор, и снова вернул себе привычный тон, чуть более громкий, чем нужно. Он наклонился вперёд, уперев локти в стол, и посмотрел на Хануля уже с тем самым знакомым блеском, который всегда возвращал всё в «норму», даже если нормой там и не пахло. — Ладно, всё, стоп, — сказал он слишком резко, почти командно. — Я официально отменяю этот эмоциональный контент. Он постучал пальцем по столу, как будто ставил печать. — Потому что, во-первых, ты сейчас выглядишь как человек, который решил уволить своего единственного друга по статье “избыточная верность”. А во-вторых… Минхван на секунду задумался, прищурился и вдруг совершенно спокойно добавил: — …если я уйду, ты начнёшь разговаривать с бутылкой. А я не готов конкурировать с алкоголем. У него слишком стабильная карьера. Он откинулся на спинку стула, снова взял бутылку, покрутил её в руках и уже почти привычно усмехнулся. — Так что давай договоримся, Хани, — продолжил он легко, но с тем самым упрямством, которое у него никогда не исчезало полностью. — Ты можешь сколько угодно пытаться делать вид, что тебя можно оставить одного. Но я всё равно буду появляться. Это не обязанность. Он чуть наклонил голову, как будто это самое простое объяснение в мире. — Это просто плохая привычка. Минхван поднял бутылку, как будто чокаясь в пустоту. — А от плохих привычек, как известно, не избавляются. С ними живут. Он сделал короткий глоток, поморщился и тут же добавил уже тише, почти себе под нос, но достаточно, чтобы Хануль услышал: — Особенно если они такие идиотские, как ты. И на этом он резко встал, как будто разговор действительно был закрыт окончательно, и легко махнул рукой в сторону выхода. — Всё, я голодный. Если ты сейчас не пойдёшь есть, я начну есть тебя морально, а это уже незаконно. И, не дожидаясь ответа, Минхван пошёл к двери так, будто ничего серьёзного вообще не произошло.

***

Вечер дышал тяжелым, перегретым асфальтом и битами олдскульного хип-хопа, который валил из колонок так, что вибрация чувствовалась подошвами кроссовок. Это была одна из тех уличных тусовок в «американском стиле»: заброшенная баскетбольная площадка, сетка-рабица, яркие пятна граффити и толпа подростков, сжатая в плотное, живое кольцо, в котором всё двигалось, кричало и дышало в одном ритме. Анти пробирался сквозь эту толпу медленно, не торопясь, почти лениво, как будто сама масса людей просто обязана была расступаться перед ним. Плечи задевали чужие локти, чей-то смех пролетал мимо уха, запахи пота, сладкой газировки и дешёвого дыма смешивались в одно липкое ощущение вечера. Он не реагировал ни на кого — взгляд был опущен чуть вниз, руки в карманах чёрной худи, капюшон скрывал лицо почти полностью. Он искал его. Последние два дня выдались дерьмовыми — отец навалил «семейных дел», которые не терпели отлагательств. Телефон сел ещё вчера утром, зарядку он даже не пытался искать. Не до этого. Но где-то внутри всё равно неприятно тянуло: он знал, что один рыжий «перчик» сейчас наверняка на взводе. Он пробирался дальше, иногда слегка наклоняя плечо, чтобы пройти между особенно плотными группами людей. Кто-то смеялся рядом, кто-то толкал в спину, но Анти даже не оборачивался — двигался ровно, будто уже заранее знал траекторию. И чем ближе он подходил к центру, тем отчетливее становился ритм. Бас бил уже не просто в уши — он проходил сквозь грудную клетку, заставляя воздух внутри вибрировать в такт. Круг людей впереди то взрывался криками, то замирал на долю секунды, будто все одновременно задерживали дыхание. Анти остановился на краю толпы. Не сразу выходя в свет. Он выдохнул дым в сторону и прищурился, глядя на центр круга. Джун был там. Его огненно-красные волосы в свете дешевых прожекторов казались настоящим пламенем. Он двигался так, будто в его венах вместо крови циркулировал чистый адреналин. Хип-хоп был его стихией — дерзкий, резкий, со взрывными прыжками и идеальным чувством ритма. Джун выкидывал такие финты, что толпа вокруг взрывалась криками каждый раз, когда он уходил в нижний брейк или фиксировал движение на долю секунды, замирая в вызывающей позе. Анти смотрел, не отрываясь. Его взгляд скользил по взмокшей шее Джуна, по его широкой футболке, которая липла к телу, по тому, как закушена была его нижняя губа от предельной концентрации. Джун сейчас не видел ничего вокруг. Он просто выплескивал всё то раздражение и энергию, что скопились за эти два дня тишины. Он был чертовски хорош. Свободный, злой и до безумия красивый в этом уличном хаосе. Один из парней в кругу попытался перетанцевать его, но Джун только нагло ухмыльнулся, провернулся на руке и выдал такую серию фризов, что противник просто поднял руки, признавая поражение. Анти невольно усмехнулся. Мой чихуахуа кусается. Он не спешил выходить на свет. Ему нравилось это мгновение — наблюдать за Джуном, когда тот его не видит. Видеть эту искреннюю, дикую страсть к танцу, которую Джун обычно прятал за сарказмом и криками. Музыка резко переключилась, и новые басы ударили по площадке так тяжело, что воздух будто стал плотнее. Из колонок понёсся дерзкий ритм «Fat Juicy & Wet», мгновенно подхваченный толпой. Крики стали громче, люди начали плотнее смыкать круг, кто-то уже вытаскивал телефон, чтобы снять происходящее. Джун выпрямился, тяжело дыша после связки движений, провёл предплечьем по мокрому лбу и на секунду поднял взгляд, ловя ритм следующего трека. Его глаза скользнули по толпе почти машинально. Мимо. Мимо. И вдруг остановились. Анти стоял в полутени у столба, не двигаясь, и просто смотрел прямо на него. Спокойно. С тем самым чуть насмешливым выражением лица, от которого у Джуна внутри всегда всё начинало работать неправильно. На секунду музыка будто ушла куда-то назад. Толпа осталась. Свет остался. Бас всё ещё бил по земле. Но между ними внезапно возникла эта знакомая, почти физическая тишина. Джун замер всего на мгновение, но этого хватило, чтобы сбиться с ритма. И он тут же разозлился на самого себя за это. Сердце предательски ухнуло вниз только от одного вида этой чёрной толстовки, и внутри приятно потеплело так быстро, будто этих двух дней вообще не существовало. «Нет уж. Так легко ты не отделаешься». Он резко отвернулся, делая вид, что поправляет шнуровку кроссовка, и демонстративно фыркнул себе под нос. Но уши уже налились красным, выдавая его с головой. Толпа тем временем тоже заметила Анти. — Да ладно… это же Анти! — Эй, какого хрена ты прячешься там?! — В круг его! Давайте, двигайтесь! Несколько парней сразу начали расступаться, освобождая место в центре. Кто-то хлопнул Анти по плечу, кто-то уже подталкивал его вперёд с громким смехом, но он не двигался сразу. Только чуть сильнее напряглась челюсть. Он давно уже не был тем пацаном, который мог бездумно проводить ночи на таких площадках. Сейчас за ним тянулось слишком много другого. Слишком взрослого. И на секунду ему действительно захотелось просто развернуться и уйти. Но потом он снова посмотрел на Джуна. Тот стоял на другом конце круга с таким показательным безразличием, будто рассматривал граффити на стене впервые в жизни. Только вот слишком старательно не смотрел в сторону Анти. И это выглядело почти смешно. Анти медленно усмехнулся. Ладно. Хочешь играть в это — поиграем. Он неторопливо стянул капюшон, открывая лицо, а потом так же спокойно снял тяжёлую куртку-худи и бросил её куда-то на асфальт, оставаясь в чёрной майке. Толпа вокруг тут же загудела ещё громче. Анти сделал несколько шагов вперёд. Неторопливых. Расслабленных. Но в этой расслабленности было что-то опасное — будто крупный хищник просто решил размяться после долгого сна. Он вошёл в самый центр круга и остановился ровно напротив Джуна. Между ними оставалось всего несколько шагов. Басы продолжали качать площадку. Люди вокруг что-то кричали. Смеялись. Подталкивали друг друга. Но для них двоих всё это постепенно становилось просто шумом где-то на фоне. Анти чуть наклонил голову, внимательно рассматривая Джуна, словно проверяя, насколько сильно тот действительно злится. А потом тихо, почти лениво произнёс: — Ты всё ещё делаешь вид, что тебе плевать? От его голоса по спине Джуна будто прошёл электрический разряд. Анти сделал ещё один шаг ближе, сокращая расстояние почти до неприличного. — Или просто бесишься, потому что без меня тебе даже нормально злиться скучно? У Джуна дёрнулась челюсть. Глаза вспыхнули сразу — живо, ярко, почти опасно. И именно этого Анти, кажется, и добивался. Потому что уголок его губ тут же медленно пополз вверх. — Ну давай, рыжий, — тихо добавил он, не сводя с него взгляда. — Покажи, как сильно ты меня ненавидел эти два дня. Анти медленно прошел в самый центр круга, чувствуя, как вибрация басов отдается где-то под ребрами вместе с десятками чужих взглядов. Воздух вокруг был тяжелым — пропахший потом, сигаретным дымом, разогретым асфальтом и энергетиками, которые кто-то разливал прямо из банок себе под ноги. Толпа шумела, переговаривалась, толкалась плечами, но стоило Анти остановиться напротив Джуна, как всё это начало расплываться фоном. Остался только он. Рыжий стоял напротив, чуть расставив ноги, и смотрел исподлобья так, будто заранее собирался выиграть этот бой, даже если придется зубами вцепиться в чужое горло. Грудь у него всё ещё тяжело поднималась после прошлого выхода, влажные волосы липли ко лбу и вискам, а на шее блестели капли пота, скатываясь под растянутый ворот футболки. Он явно пытался держать лицо — сделать вид, будто эти два дня тишины его вообще не задели, — но Анти слишком хорошо его знал. Слишком долго наблюдал за каждым его жестом, чтобы не заметить, как напряжены его плечи и как нервно дергается челюсть каждый раз, когда их взгляды сталкиваются. Музыка качнула площадку новым тяжелым битом, и кто-то из толпы заорал так громко, что рядом засвистели. — Давай, Джун! — Уничтожь его! — Анти,брат,пора напомнить, кто тут ветеран. Смех прокатился по кругу, но Джун даже не отвлекся. Он продолжал смотреть только на Анти, медленно закатывая рукава футболки выше локтей, будто готовился не танцевать, а реально драться. Анти коротко усмехнулся. — Чего так смотришь? — спокойно протянул он, чуть наклоняя голову. — Будто сейчас убивать меня будешь. — Не льсти себе, — огрызнулся Джун, но голос у него прозвучал слишком быстро. — Для начала тебе надо хотя бы ритм не потерять, дед. Толпа снова взорвалась смехом. Анти тихо цокнул языком и сделал еще один шаг вперед. Теперь между ними оставалось так мало расстояния, что Джун чувствовал тепло его тела даже сквозь грохот музыки и духоту вечера. От Анти пахло сигаретами, дождем и чем-то терпким, знакомым до дрожи. И это бесило. Потому что Джун скучал. Очень. Настолько, что злость внутри уже начинала путаться с чем-то совсем другим. Анти будто почувствовал это. Его взгляд медленно скользнул по лицу Джуна — по влажным прядям волос, по раскрасневшимся ушам, по губам, которые тот снова машинально закусил. Уголок его рта дернулся. — А ты, смотрю, реально злился. — Исчезни еще на два дня и узнаешь, как я умею злиться, — процедил Джун, толкнув его плечом так, будто хотел отодвинуть. Но Анти даже не сдвинулся. Наоборот. Он только опустил взгляд на место, куда его толкнули, потом снова посмотрел Джуну в глаза — медленно, лениво, с этим своим раздражающе спокойным выражением лица. И Джун сразу понял: всё. Этот придурок сейчас начнет специально выводить его из себя. Музыка ударила сильнее, и Анти внезапно первым ушел в движение. Легко. Так легко, будто его тело вообще не чувствовало веса. Толпа вокруг тут же взревела, потому что это было слишком хорошо для человека, который пять минут назад строил из себя уставшего старика. Его движения оставались расслабленными, почти ленивыми, но в них было столько контроля и уверенности, что взгляд невольно цеплялся за каждую мелочь — за то, как перекатываются мышцы на руках, как он ловит ритм плечами, как плавно уходит корпусом вниз, а потом резко выпрямляется обратно. Он двигался не для толпы. Для Джуна. Это чувствовалось слишком явно. Анти будто разговаривал с ним через каждый шаг, через каждый взгляд, через эту опасную ухмылку, которая становилась только шире каждый раз, когда Джун начинал злиться сильнее. — Чего застыл? — хрипло бросил он, не прекращая двигаться. — Ты вроде только что грозился меня уничтожить. Джун шумно выдохнул через нос. Потом резко шагнул вперед. И площадка буквально взорвалась. Потому что стоило ему начать двигаться, как вся накопленная за эти дни злость наконец нашла выход. Он танцевал резко, дерзко, почти агрессивно, вкладывая в каждое движение всё раздражение, все пропущенные звонки, всю эту тупую обиду, которую пытался не признавать. Его кроссовки скользили по асфальту, тело идеально ловило бит, а рыжие волосы вспыхивали под светом фонарей каждый раз, когда он резко вскидывал голову. Анти смотрел на него не отрываясь. И чем дольше смотрел, тем сильнее у него темнел взгляд. Потому что Джун сейчас был чертовски красивым. Живым. Настоящим. И, кажется, сам даже не понимал, как сильно действует на окружающих, когда вот так отпускает себя. Толпа уже орала что-то невнятное, кто-то снимал их на телефон, кто-то толкал друзей локтями, но между ними двумя постепенно будто образовалось отдельное пространство, куда весь остальной мир просто перестал пробиваться. Остались только музыка. Жар. И этот взгляд в взгляд, от которого у Джуна внутри всё начинало плавиться куда сильнее, чем от танца. Музыка перевалила за свой пик, становясь еще более вязкой и темной, когда Анти внезапно рванул вперед, сокращая последние сантиметры между ними. Его движения потеряли всякую ленивость, становясь хищными и предельно точными. Джун едва успел вдохнуть раскаленный воздух, как Анти, поймав особенно жирный и низкий бит, резко подался всем корпусом навстречу. Он не просто танцевал рядом — он вошел в личное пространство Джуна, как хозяин заходит в свои владения. Анти сделал плавный, но сильный выпад, оказываясь почти вплотную к рыжему, и в какой-то момент их тела соприкоснулись взмокшими майками. Джун почувствовал, как от этого мимолетного трения по коже пробежал электрический разряд, заставляя мышцы напрячься до предела. Вместо того чтобы продолжать обычный баттл, Анти внезапно затормозил ритм своего тела, подстраиваясь под рваное дыхание Джуна. Его ладони, горячие и тяжелые, вдруг уверенно легли Джуну на бедра, пальцы до боли впились в плотную ткань джинсов, буквально пригвождая его к месту посреди ревущей толпы. Джун вскинул голову, его зрачки расширились от неожиданности и этой наглой, обжигающей близости. Он хотел что-то сказать , толкнуть его в грудь, но Анти резко дернул его на себя, заставляя врезаться тазом в свои бедра. Мир вокруг окончательно перестал существовать. Гул голосов превратился в невнятный шум воды в ушах. Анти склонился к самому лицу Джуна, опаляя его губы своим тяжелым, сбитым дыханием. Он не целовал — он просто едва касался их своими, дразня, пробуя на вкус это бешеное сопротивление, которое уже давно превратилось в мольбу. Острое колено скользнуло между ног Джуна, нарушая все правила уличного приличия, и этот жест был настолько горячим и собственническим, что у рыжего подкосились ноги. — Всё еще... бешу? — прохрипел Анти прямо в приоткрытый рот Джуна, не отпуская его бедер, чувствуя, как того мелко трясет. Джун только судорожно выдохнул, пальцы его рук вцепились в плечи Анти, сминая черную майку. Он не успел ответить, потому что Анти, дождавшись финала трека, резко развернул его и, не разрывая контакта, потянул за собой, прочь из круга света, в густую тень за углом заброшенной постройки. Там, где не было фонарей и любопытных глаз, только запах старого кирпича и мокрого бетона, Анти с размаху прижал его спиной к холодной стене. Удар был не сильным, но ощутимым, выбивающим остатки воздуха. Джун тут же ответил, хватая Анти за воротник, притягивая к себе с той же яростью, с какой танцевал минуту назад. Они столкнулись губами — жадно, грубо, до металлического привкуса крови на языке. Это не было нежностью, это была накопленная за два дня жажда, которая выжигала обоих изнутри. Анти перехватил руки Джуна, прижимая их к стене над его головой, и впился в его губы еще больше. — Бесишь... — простонал Джун в губы Анти, прерывая поцелуй лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Как же ты меня бесишь, Ан Тэхо... Где ты был?! Анти на мгновение отстранился, его глаза в темноте казались абсолютно черными, поглощающими свет. Он тяжело дышал, глядя на припухшие, искусанные губы Джуна и его растрепанные рыжие волосы. — Скучал? — тихо, с какой-то скрытой болью в голосе спросил он, прижимаясь лбом к его лбу. Джун замер. Злость, которая до этого была его щитом, вдруг осыпалась пеплом. Он расслабил пальцы, сжимающие воротник Анти, и медленно выдохнул, закрывая глаза. Его ладонь скользнула по щеке парня, задерживаясь на челюсти, будто он проверял — настоящий ли он, не исчезнет ли снова. — Да... — сорванным, почти шепотом признался он, подаваясь вперед за новым поцелуем. — Скучал. Только попробуй еще раз так сделать. Анти ничего не ответил, только еще крепче вжался в него, закрывая их обоих от всего мира своим телом, и снова накрыл его губы своими, на этот раз медленнее, глубже, забирая всё признание до последней капли.

Remorse Deprezz Xizt - How Deep Is Your

Love

Железная дверь заброшенного цеха захлопнулась с тяжелым, утробным стоном, который эхом прокатился по бетонным стенам, окончательно отрезая их от внешнего мира. Здесь, внутри, тишина была другой — густой, осязаемой, пропитанной запахом старого дерева, осевшей за десятилетия пыли и едкого табачного дыма, который, казалось, навсегда въелся в кирпичную кладку. Заброшка не была мертвой. Она дышала вместе с ними: где-то наверху мерно капала вода, выбивая рваный ритм по пустому ведру, а старые трубы в стенах глухо подвывали от сквозняка, будто приветствуя хозяина. Это место было «домом» Анти — грубым, честным и надежным, как и он сам. Как только щелкнул засов, поцелуй, начавшийся еще на улице, вспыхнул с новой, пугающей силой. Это была не просто страсть — это была попытка компенсировать каждое мгновение двухдневной тишины. Анти вжал Джуна в закрытую дверь, и тот почувствовал лопатками холод металла, который резко контрастировал с обжигающим жаром тела Анти. — Подожди... — Джун выдохнул это прямо в губы Анти, когда тот начал покрывать его челюсть и шею нетерпеливыми поцелуями. Рыжий на мгновение отстранился, пытаясь сфокусировать взгляд. Его зрачки были настолько расширены, что радужка превратилась в тонкое кольцо. Оглядевшись, он впервые по-настоящему увидел, где находится. Тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь заколоченные досками окна, выхватывая из темноты обжитые детали: массивный, продавленный диван в углу, накрытый чьей-то старой курткой, низкий стол из грузовых поддонов, на котором стояла пара пустых банок и лежала забытая зажигалка. Здесь было странно тепло — не от батарей, а от того, что пространство чувствовало присутствие человека. Анти не выпускал его бедер из своих рук. Он наблюдал за реакцией Джуна, за тем, как тот нервно сглотнул, разглядывая его убежище. — Нравится? — голос его стал еще более низким, вибрирующим, почти сливающимся с гулом труб. — Здесь... странно, — честно признался Джун. Его пальцы, всё еще дрожащие, вцепились в края майки Анти. — Но пахнет тобой. Эти слова стали последним барьером. Анти подхватил его под бедра, заставляя того обхватить себя ногами, и в три широких шага пересек комнату, направляясь к дивану. Пружины жалобно скрипнули, когда они повалились на мягкую, пахнущую пылью поверхность. Джун замер, когда Анти навис над ним. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, его было слышно в каждом углу этого огромного цеха. Он впервые был в такой ситуации. Впервые — здесь, с ним, в шаге от чего-то, что невозможно будет отменить. Страх смешивался с диким, тягучим желанием, от которого сводило низ живота. Анти, заметив эту мимолетную заминку, замер. Его ладонь, мозолистая и горячая, медленно скользнула по щеке рыжего, заправляя выбившуюся рыжую прядь за ухо. Движение было неожиданно нежным, почти благоговейным. — Эй... — прошептал он, вглядываясь в глаза Джуна. — Если тебе херово — скажи сразу, ладно? Я остановлюсь. Джун посмотрел на него — на эти темные, обычно холодные глаза, в которых сейчас горело такое искреннее беспокойство, что все сомнения рассыпались. Он почувствовал, как тяжесть Анти придавливает его к дивану, как ткань их одежды трется друг о друга, создавая невыносимое напряжение. — Нет, — выдохнул Джун, притягивая того за затылок к себе. — Я..слишком скучал, понял? Анти коротко, хрипло усмехнулся и снова накрыл его губы своими, но теперь поцелуй изменился. Он стал медленным, глубоким, исследующим. Он действовал осторожно, словно боясь сломать что-то хрупкое, хотя Джун под ним выгибался, требуя большего. Скрип старых половиц под диваном и далекий свист ветра в разбитом стекле создавали странную, интимную музыку. Здание будто обнимало их, закрывая своими бетонными крыльями от всего остального мира. Пальцы Анти скользнули под край футболки Джуна, касаясь горячей кожи, и рыжий вздрогнул. Джун судорожно выдохнул, когда грубая ладонь Анти коснулась его живота. Кожа под пальцами была горячей, почти обжигающей, и от этого контраста с прохладным воздухом цеха Джун невольно втянулся, вжимаясь лопатками в старую ткань дивана. Ткань пахла пылью и застарелым табаком, но этот запах сейчас казался самым правильным в мире — он был частью Анти. Анти действовал медленно, будто давая ему время передумать на каждом миллиметре. Он потянулся к краю футболки рыжего, его пальцы чуть дрогнули, когда они зацепились за шов. Джун приподнял корпус, помогая, но сделал это слишком резко, и голова неловко стукнулась о спинку дивана. — Черт... — пробормотал он, прикрыв глаза от глупой досады. Анти негромко хмыкнул — этот звук был теплым, без тени насмешки. Он перехватил его руки , осторожно вытягивая их из рукавов, и отбросил футболку куда-то в темноту. — Всё нормально, — прошептал он, наклоняясь и оставляя короткий поцелуй на его ключице. — Мы никуда не торопимся. Джун лежал абсолютно неподвижно, боясь даже вздохнуть лишний раз. Он чувствовал себя странно уязвимым без одежды, под этим тусклым, косым светом, пробивающимся сквозь доски. Он не знал, куда деть руки: сначала схватился за плечи Анти, потом неловко опустил их на диван, сминая обивку. Его взгляд метался по лицу партнера, ища подсказку, одобрение или просто опору. Когда Анти начал расстегивать его ремень, Джун инстинктивно напрягся, его бедра приподнялись в коротком, рваном движении. Замок поддался не сразу, металл негромко лязгнул в тишине цеха, и этот звук показался Джуну оглушительным. Он закусил губу, глядя, как Анти аккуратно избавляет его от лишней одежды. Всё происходило не так, как в кино — не было идеальной грации, джинсы чуть зацепились за пятку, и тому пришлось мягко потянуть их сильнее, придерживая рыжего за щиколотку. Анти достал из кармана куртки, лежащей рядом, небольшой тюбик. Его движения оставались уверенными, но в них сквозила предельная осторожность. Он выдавил немного прозрачного геля на пальцы — Джун услышал этот влажный звук и почувствовал, как щеки обдало жаром. — Джун… — Анти провел большим пальцем по его щеке, дожидаясь, пока тот поднимет взгляд. — Глаза открой. Рыжий заставил себя открыть глаза. Анти сидел перед ним на коленях, его лицо было серьезным, сосредоточенным, но взгляд оставался мягким. Когда первое прикосновение случилось, рыжий вздрогнул так сильно, что пружины дивана жалобно скрипнули. Это было непривычно, странно и пугающе. Он инстинктивно попытался свести бедра, но Анти мягко удержал его, положив вторую руку ему на колено. — Дыши, — напомнил он, продолжая медленно подготавливать его тело. — Просто дыши со мной. Джун послушался. Он начал делать глубокие, неровные вдохи, стараясь расслабиться, хотя пальцы ног сводило от напряжения. Он наблюдал за тем, как тот закусывает губу от концентрации, как капля пота скатывается по его виску. Это несовершенство, эта общая неловкость момента вдруг сделала всё происходящее до боли настоящим. Когда пришло время для главного, Анти медленно навис над ним, упираясь руками по обе стороны от головы Джуна. Рыжий почувствовал его тяжесть, его готовность, и сердце застучало где-то в самом горле. — Анти... — позвал он, и его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Я... я не знаю, что делать. — Тебе ничего не нужно делать, — он коснулся своим лбом его лба, закрывая их в маленьком, тесном коконе. — Просто держись за меня. Вхождение было медленным и трудным. Джун резко выдохнул, зажмуриваясь, и его пальцы впились в предплечья парня так сильно, что наверняка остались следы. Он почувствовал распирающее, тяжелое давление, которое заполняло его, растягивая изнутри. Это было на грани с болью, но в то же время дарило невероятное ощущение полноты, которого он никогда не знал. Анти замер, давая ему привыкнуть. Он не двигался, только тяжело дышал, уткнувшись Джуну в изгиб шеи. Его кожа была влажной и пахла тем самым «домом» — сигаретами и соленым ветром. — Как ты? — глухо спросил он в самое ухо. Джун понемногу начал разжимать пальцы. Напряжение в теле сменилось гулким, пульсирующим жаром. Он приоткрыл глаза и увидел над собой старые балки потолка, окутанные паутиной, и этот вид почему-то его успокоил. — Хорошо... — выдохнул он, и на его губах появилась слабая, почти детская улыбка. — Теперь уже хорошо. Анти начал двигаться — осторожно, короткими толчками, постоянно прислушиваясь к реакции Джуна. Каждое движение сопровождалось скрипом дивана и свистом ветра в трубах, который казался теперь частью их общего ритма. Джун начал подстраиваться, его бедра стали двигаться навстречу, сначала неуверенно, сбиваясь, но потом всё четче. В какой-то момент Анти потерял равновесие, его локоть соскользнул с края дивана, и они оба чуть не повалились вбок. Это было неловко, они на секунду замерли, и Джун издал тихий, нервный смешок, который тут же утонул в глубоком поцелуе парня. Тэхо выправил положение, переустановив ладонь поудобнее, и рыжий почувствовал, как его пальцы снова крепко сжались на плечах парня. Ритм стал глубже, увереннее. Каждый толчок отдавался в ушах глухим шорохом старой обивки дивана и рваным, сбитым дыханием, которое они делили на двоих. Джун запрокинул голову, чувствуя, как внутри всё завязывается в тугой, горячий узел, и это ощущение было настолько новым, что он невольно испугался — зажмурился и закусил губу до боли. — Эй, — Анти чуть замедлился, поймал его лицо ладонью, заставляя открыть глаза. — Ты чего там прячешься? Джун открыл глаза. Перед ним было лицо Анти — взмокшее, с прилипшими к вискам темными прядями, и в его взгляде сейчас не было ни грамма привычного холода. Только какая-то дикая, честная сосредоточенность. — Просто... — Джун запнулся, пытаясь поймать ртом воздух. — Просто капец как... странно. В смысле, хорошо. Но всё сразу. Анти коротко выдохнул, почти рассмеялся, но звук утонул в глубоком, собственническом поцелуе. Движения стали быстрее. Джун чувствовал, как колено Анти упирается в матрас, создавая нужный упор, как его собственные бедра сами собой начали толкаться навстречу, интуитивно ища этот предел, за которым мысли окончательно отключатся. — Потерпи еще немного, — прохрипел Анти прямо ему в губы, и в его голосе Джун услышал ту самую хрипотцу, которая обычно появлялась у него после долгого курения. — Только не закрывайся, ладно? Джун судорожно кивнул. Его пальцы скользнули с плеч на затылок Анти, запутываясь в его волосах. Внутри всё горело. Напряжение внизу живота стало почти невыносимым, пульсирующим. Каждое движение парня теперь выбивало из Джуна тихие, неосознанные звуки — не те, что пишут в книгах, а настоящие, рваные выдохи и хрипы. — Анти, я... сейчас... — он вцепился в него сильнее, выгибая спину, когда всё пространство вокруг — с его пылью, скрипом и запахами — вдруг свернулось в одну ослепительную точку. Тэхо снова накрыл его губы своими, заглушая последний громкий выдох. Джун почувствовал, как его тело содрогнулось в финальной судороге, и в ту же секунду Анти, сделав последний, самый глубокий толчок, уткнулся лицом в изгиб его шеи, затихая и тяжело наваливаясь всем весом. Тишина в цеху вернулась мгновенно, но теперь она не давила. Только трубы продолжали свой тихий гул, да где-то под потолком едва слышно шуршал сквозняк. Анти не спешил отстраняться. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотится сердце Джуна под его грудной клеткой. — Живой? — глухо спросил он,чуть повернув голову. Его голос вибрировал прямо у Джуна под кожей. Джун медленно открыл глаза, глядя в темный потолок. Его тело ощущалось как вата — легкое, пустое и абсолютно расслабленное. Он осторожно пошевелил пальцами рук, которые всё еще лежали на затылке Анти. — Вроде да, — он издал тихий, слабый смешок. — Слушай, это было... ну, не как в тех видосах, которые пацаны скидывают. Анти приподнялся на локтях, глядя на него с какой-то странной, почти нежной усмешкой. — А ты чего ждал? Фейерверков и пафосной музыки? — Не, — Джун потянул его за прядь волос, заставляя наклониться ниже. — Ждал, что ты будешь ворчать, что я всё делаю не так. — Ты всё делал так, — Анти мягко коснулся носом его носа. — Для первого раза — вообще отлично. Джун улыбнулся — открыто, без всякой защиты, которую он обычно носил как броню. Он притянул Анти к себе, обнимая его за шею и закрывая глаза. Ему было плевать на холод стен, на пыльный диван и на все остальное. Здесь, в этом углу заброшенного мира, им наконец-то было просто. — Анти? — позвал он через минуту. — М? — Не пропадай больше так. Серьезно. Анти промолчал, только крепче прижал его к себе, укрывая их обоих своей курткой, и Джун почувствовал, как тот коротко поцеловал его в макушку. Этого ответа было более чем достаточно.