Часть 17. «Больше, чем одноклассники».
28 апреля 2026 г., 20:54
Примечания:
Jungkook – Still with you
Btob – Missing you
tgk: @aaqualines
Гонёп подошёл к забору, на ходу вытирая влажные от пота ладони о шорты. Толкнул калитку — та отозвалась резким, дребезжащим скрипом,полоснув по тишине пустой площадки. Хёну стоял в паре метров, переминаясь с ноги на ногу, будто до последнего сомневался, стоит ли вообще переступать этот порог.
— Проходи, чего встал? — Гонёп кивнул на старую скамейку под мигающим фонарем.
Они сели. Доски скамейки оказались холодными, шершавыми от облупившейся краски — того и гляди, занозу подцепишь. Гонёп бросил мяч на скамью, и тот медленно покатился по доскам, уткнувшись в кроссовок мальчишки. Хёну не отодвинулся,только поджал ноги под себя, сильнее зарываясь в безразмерные рукава, словно пытался спрятаться внутри собственного джемпера.
— Ты как вообще тут оказался? — Гонёп всё-таки не выдержал, глядя на него исподлобья.
Вместо ответа Хёну выудил из пакета две банки энергетика. Попытался вскрыть одну, но пальцы предательски дрогнули ,кольцо не поддавалось. Он нахмурился, упрямо дёрнул ещё раз — без толку. Гонёп, молча наблюдавший за этим,коротко усмехнулся и выхватил банку из его рук. Одним резким, привычным движением поддел язычок, вскрыл её с сухим щелчком и почти ткнул обратно в грудь Хёну.
Тот тихо выдохнул, будто вместе с этим звуком из него вышло всё напряжение, и уже спокойнее вскрыл вторую банку для Гонёпа.
— Просто... подумал, что ты будешь здесь, — мальчик приложился к банке, не сводя глаз с изорванной сетки кольца.
— Ли Джун в сторис площадку засветил. А я... дома не сиделось. Тесно стало, душно.
Он замолчал. Тишина, навалившаяся следом, была тяжёлой, плотной. Где-то в темноте залаяла собака, в сухой траве за забором глухо шелестел ветер. Гонёп сделал жадный глоток — холодный энергетик неприятно обжег горло, но хоть немного отрезвил.
— Ты даже не знал, где именно эта площадка, — заметил он, наконец переводя взгляд на мальчика. — Это не центр, здесь даже таксисты плутают, если не знают поворотов.
Хёну лишь пожал плечами, пряча нос в широком воротнике джемпера. Он выглядел таким маленьким в этой безразмерной одежде, таким нелепо потерянным среди облезлых турников и серого бетона, что внутри у Гонёпа всё раздражение, копившееся с самого вечера, вдруг осело тяжёлым, странным чувством.
— Нашёл, — бросил мальчик после паузы.
— У меня свои методы.
Он обхватил банку обеими ладонями, пытаясь согреться о холодный металл. Взгляд нервно скользил по площадке: по трещинам в асфальте, по качающейся сетке кольца, по длинным теням от фонарных столбов.
— Ты всегда такой… — начал он, но тут же осёкся, прикусив губу. — Ну, в смысле… всегда один? По ночам?
— Да, — парень откинулся на спинку скамейки, запрокидывая голову к черному небу.
— Ночью проще. Никто не лезет, никто не пялится. Только ты, мяч и тишина.
Он повернул голову и скользнул взглядом по мальчишке, который почти вжался в край скамьи, спрятавшись в складках ткани, будто в любую секунду был готов сорваться и сбежать.
— Ты не ответил, — напомнил он вполголоса. — Зачем приехал?
Хёну медленно повернулся к нему. В неровном свете фонаря его глаза казались пугающе честными — без привычной школьной суеты, без натянутой наглости, без попытки спрятаться за улыбкой.
— Скучно было, — выдохнул он.
Гонёп хмыкнул, но не перебил.
— Просто… нужно было убедиться, — продолжил Хёну ещё тише, будто сам боялся собственных слов. — Что ты не плод воображения. Что ты взаправду существуешь.
На секунду между ними повисла тишина.
Гонёп усмехнулся — коротко, почти беззвучно, но в этой усмешке не осталось привычной колкости. Он задержал взгляд на чужом лице чуть дольше, чем следовало, а потом, сам не до конца понимая зачем, протянул руку и осторожно зацепил пальцами край джемпера на его плече, расправляя нелепо завернувшуюся складку.
Касание вышло почти невесомым, но Хёну всё равно резко втянул воздух, будто его и правда ударило током. Плечи напряглись, пальцы сильнее сжали банку, однако он не отшатнулся. Наоборот — едва заметно качнулся ближе, словно сам этого не понял.
И тут же отвёл взгляд, утыкаясь носом в алюминиевый край банки.
— Ну чего уставился? — проворчал он, поспешно выуживая из пакета «Активию» и тетрапак с банановым молоком.
— Подумал… вдруг ты не особо по энергетику. Газ, химия — перед нагрузкой не всегда полезно.
Он выставил коробочку перед собой почти как щит, словно надеялся, что она защитит его от этого взгляда.
— Вот. Захватил на всякий случай.
Гонёп перевёл взгляд с нелепого тетрапака на самого Хёну — слишком домашнего, слишком мягкого для этого места, с пальцами, утопающими в длинных рукавах, и этим упрямым румянцем, который тот безуспешно пытался спрятать. Казалось, этот парень был соткан совсем из другой материи и среди облезлых щитов, потрескавшегося асфальта и серого бетона смотрелся почти абсурдно.
И именно поэтому отвести от него взгляд становилось всё сложнее.
— Чего лыбишься? — Хёну наконец поднял голову,щурясь с подозрением.
Гонёп качнул банкой в руке, будто сам не знал, как объяснить.
— Да так.
Он помолчал, скользнул взглядом по его растрёпанным волосам, по спрятанным в воротнике ушам, по пальцам, нервно сжимающим трубочку.
И всё-таки сказал:
— Просто… ты милый.
Слова повисли в воздухе почти громче, чем если бы он крикнул.
Хёну вздрогнул так резко, будто его действительно коснулись оголённым проводом. Пальцы дрогнули, трубочка выскользнула, едва не упав на колени.
— Помолчи, — буркнул он слишком быстро, торопливо протыкая фольгу, лишь бы занять руки.
Но уши, вспыхнувшие под светом фонаря густым алым, выдавали его с головой.
Гонёп тихо усмехнулся и шумно приложился к банке, не сводя с него взгляда. Хёну заметно зябко поёжился, сильнее натягивая рукава на ладони.
— Накинь худи, — внезапно бросил он, уставившись куда-то в пустоту перед собой.
— Разгорячился, а тут сквозит. Ещё не хватало свалиться с простудой.
В груди у Гонёпа что-то неприятно, странно и слишком тепло сжалось.
Он откинулся на спинку скамейки и едва ощутимо толкнул мальчишку плечом.
— Смешно, — протянул он, и в уголках губ заиграла знакомая усмешка.
— Раньше ты жаждал меня раздеть, а теперь — одеть? Ты уж как-нибудь определись, Ли Хёну.
Тот поперхнулся молоком так внезапно, что едва не выронил коробочку.
— Ты вообще нормальный?! — прохрипел он, закашлявшись и сразу же, не думая, отвесил ему звонкий шлепок по плечу.
Гонёп коротко рассмеялся — впервые за вечер по-настоящему, без привычной натянутости.
— Ай, больно вообще-то.
— И правильно, — буркнул Хёну, зарываясь носом в безразмерный ворот так глубоко, будто собирался там исчезнуть. — Ещё бы сильнее дал.
Но улыбку, предательски пробившуюся в голосе, спрятать уже не получилось.
Гонёп только хмыкнул и потянул к себе худи, до этого уныло брошенное на доски. Надевать его он не спешил — просто скомкал в руках и остался сидеть ближе, чем следовало.
Так, чтобы случайно касаться плечом.
Так, чтобы чувствовать чужое тепло.
И с каждой секундой это почему-то казалось всё более правильным.
Старая лавка под их весом едва заметно покачивалась, вторя каждому движению нервным, протяжным скрипом. Ночь окончательно вступила в свои права, а фонарь над головами бился в своей предсмертной агонии — то выбрасывал на асфальт резкие полосы света, то снова захлёбывался в густой темноте.
Тишина затянулась, став почти осязаемой.
Гонёп молча сидел, впитывая этот странный, непривычный уют, пока Хёну снова не нарушил молчание — нервно дёрнув рукавом.
Он сидел, скрестив ноги, и с какой-то почти пугающей сосредоточенностью ковырял край наклейки на бутылочке с «Активией».
Гонёп присмотрелся внимательнее.
Мальчик явно был на взводе: то поправлял вечно спадающие волосы, то одёргивал и без того бесконечные рукава, то облизывал пересохшие губы, будто собирался что-то сказать и в последний момент передумывал.
Мелочи, которые в школьном шуме казались незначительными, здесь, в ночной тишине двора, вдруг обрели вес.
Стали важными.
Слишком важными.
Гонёп допил остатки энергетика, сжал пустую банку в кулаке и небрежным движением отправил её точно в урну у забора.
С глухим стуком — попал.
— Слушай, — вдруг подал голос Хёну, наконец перестав мучить несчастную наклейку.
Он перевёл взгляд с мяча на кольцо, которое лениво покачивалось от ветра.
— Я тоже хочу поиграть.
Гонёп моргнул.
На секунду ему даже показалось, что он ослышался.
— Ты? Сейчас? В этих штанах? — он выразительно кивнул на просторные, почти пижамные брюки, в которых Хёну рисковал запутаться уже на первом рывке.
Хёну тут же вскинул подбородок, и на лице моментально появилось знакомое упрямство.
Напускная неловкость исчезла так быстро, будто её и не было.
— Ну и что? Просто покидать. Я умею вообще-то.
Он поднялся, отряхивая полы джемпера.
— В детстве занимался. Пока отец не решил, что из меня должен выйти исключительно приличный пианист.
Последняя фраза прозвучала слишком ровно, и именно поэтому Гонёп уловил в ней что-то неприятное.
Что-то недосказанное.
Но спрашивать не стал.
Только тяжело поднялся следом, разминая затёкшую спину.
— Ладно, — протянул он, подбирая мяч.
— Валяй. Но если порвёшь свои тряпки об сетку — я тут ни при чём.
Хёну подобрал мяч, перехватывая его бережно, почти с какой-то трепетной осторожностью, словно боялся сжать слишком сильно и испортить. Замер на линии штрафного, прищурился, примеряясь к кольцу. Было видно, как он собирается: поджал губы, чуть приподнялся на носках, напряжённо выдохнул через нос.
— Смотри, — бросил он,даже не оборачиваясь.
Разбег вышел коротким и немного неуклюжим — скорее упрямым, чем уверенным. Мяч сорвался с пальцев, взмыл вверх по высокой, ломаной траектории и с гулким грохотом врезался в самый край щита. От удара он отскочил в сторону и покатился куда-то в дальний, неосвещённый угол площадки.
Хёну застыл.
Ладони бессильно опустились вдоль тела, плечи заметно поникли, а лицо залил такой яркий, почти болезненный румянец, что его было видно даже в тусклом свете фонаря. Смесь досады, стыда и немого желания провалиться сквозь асфальт.
Он выглядел настолько потерянным, что Гонёп всё-таки не удержался от короткого смешка.
— Ну ты даёшь, мастер, — протянул он, шагая навстречу.
Смеяться в голос не стал — только подхватил откатившийся мяч и лениво покрутил его в руках.
— Техника, может, и была, а вот с прицелом — полная катастрофа.
Он остановился совсем рядом.
От Хёну пахло чем-то свежим — дорогим мылом или кондиционером, чистым, почти домашним запахом, который совершенно не вязался с этой заплёванной площадкой, облезлыми кольцами и пылью, въевшейся в бетон.
— Иди ты, — пробурчал тот, тут же зарываясь носом в высокий воротник, будто это могло спасти его от позора. — Говорил же, сто лет ничего тяжелее ручки в руках не держал.
Мяч так и остался у Гонёпа.
Он не спешил возвращать его, вынуждая Хёну поднять голову и наконец встретиться с ним взглядом.
Между ними снова повисла пауза.
Только теперь она ощущалась совсем иначе — не неловкой, а густой, тягучей, как сироп, от которой почему-то становилось трудно дышать.
Хёну отвёл взгляд первым.
Сначала — на мяч, прижатый к груди Гонёпа. Потом ниже. На пальцы. На ворот худи. На губы.
И только потом — обратно, к глазам.
У Гонёпа внутри что-то дрогнуло , слишком резко сжалось.
Он сглотнул, безуспешно пытаясь избавиться от внезапного комка в горле. Это расстояние — почти отсутствующее, опасно короткое — било сильнее любого столкновения на площадке.
Холод ночи, битый бетон под ногами и этот живой, тёплый парень рядом — всё смешалось в одну тяжёлую, сбивающую дыхание волну.
Хёну прищурился, будто отчаянно пытался спрятать за привычной маской «идеального мальчика» слишком громкий стук собственного сердца.
Перевёл взгляд на мяч, закусил нижнюю губу и, чуть тише обычного, произнёс:
— Научишь?
Гонёп вскинул бровь.
— Чему именно?
Хёну раздражённо цокнул языком, будто сам злился на собственную неловкость.
— Ну… каким-нибудь приёмам.
Гонёп мягко усмехнулся.
На этот раз без привычной колкости — почти тепло.
Он перехватил мяч, прижал его к бедру и сделал полшага назад, будто приглашая в игру.
— Попробуй забери.
Хёну не заставил себя ждать.
Он расправил плечи, коротким движением откинул со лба непослушную прядь и, потешно нахмурившись, решительно шагнул вперёд.
Из-за разницы в росте, чтобы хотя бы подобраться к мячу, ему приходилось буквально вжиматься в Гонёпа. Он неуклюже выставлял ладони, спрятанные в бесконечных рукавах, пытался поймать ритм дриблинга, делал резкие, порывистые выпады, будто надеялся взять не техникой, а чистым упрямством.
Широкие брюки хлопали по щиколоткам, кроссовки скользили по бетону, а сам он смешно пыхтел, ежесекундно рискуя запутаться в собственных конечностях.
Гонёп уходил от него почти играючи — легко, лениво, просто перебрасывая мяч из руки в руку. Он даже не ускорялся.
Просто ловил странное, почти глупое удовольствие от того, как этот мальчик, напрочь забыв о своей привычной школьной спеси, носится за ним по площадке, упрямо пытаясь загнать в угол.
— Йа! Так не пойдёт! — выдохнул Хёну, когда очередной резкий разворот Гонёпа снова оставил его ни с чем.
Он резко затормозил, упёрся ладонями в колени и часто, шумно задышал. На лбу выступила испарина, волосы окончательно растрепались.
— Ты… ты просто играешь нечестно!
— А кто обещал, что я буду поддаваться? — Гонёп остановился напротив, лениво раскручивая мяч на указательном пальце.
В глазах Хёну вспыхнул знакомый азарт.
И вместо того чтобы снова тянуться к мячу, он вдруг рванул вперёд.
Резко сократил расстояние и буквально впечатался в Гонёпа всем телом, пытаясь обхватить его за пояс и лишить возможности двигаться.
— Эй—!
Гонёп только успел коротко охнуть, когда этот тёплый, упрямый комок в огромном джемпере с размаху влетел в него.
Хёну вцепился в его талию обеими руками, уткнулся лбом куда-то в плечо и тут же потянулся к мячу, который Гонёп инстинктивно вскинул высоко над головой.
Они замерли.
Один тянулся вверх изо всех сил, второй возвышался над ним, прижимая мяч почти к самому небу.
Хёну буквально повис на нём, как на спасательном круге, не оставляя попыток дотянуться до заветной цели.
— Ну же… — выдохнул он прямо в ткань худи.
Голос, в котором азарт странно смешался с чем-то гораздо более опасным, прозвучал слишком близко. Обжигающе близко.
— Отдай…
От этой близости у Гонёпа в голове опасно поплыло.
Он сам не заметил, как рука с мячом медленно опустилась ниже, как пальцы ослабили хватку, а весь мир вдруг сузился до одного-единственного расстояния между ними.
Лицо к лицу.
Слишком близко.
Фонарь над головой нервно дёрнулся, мигнул и на секунду провалил площадку в густой, вязкий мрак. В этой короткой темноте особенно отчётливо слышалось только их дыхание — сбивчивое, тяжёлое, слишком громкое для такой тишины.
Хёну не отстранился.
Наоборот.
Он едва заметно подался вперёд, будто нарочно, будто проверяя, где именно у Гонёпа закончится терпение.
Почти коснулся носом его подбородка.
Его взгляд — обычно наглый, выверенный, с этой вечной школьной маской безупречного мальчика — сейчас был совсем другим. Тёмным. Размытым. Будто подёрнутым густой, пьяной дымкой.
Губы, чуть приоткрытые в попытке восстановить дыхание, находились так непозволительно близко, что Гонёп буквально кожей чувствовал их горячий выдох.
Это уже не было случайностью.
Это был вызов.
Игра, в которой правила менялись каждую секунду.
Хёну будто намеренно затягивал этот момент.
Медленно, почти демонстративно он провёл языком по пересохшей нижней губе, не сводя взгляда с глаз Гонёпа, внимательно отслеживая каждую реакцию, каждое едва заметное движение его лица.
И этого оказалось достаточно.
Гонёп напрочь выкинул из головы всё — мяч, площадку, холод, саму мысль о том, где они вообще находятся.
Осталось только это.
Только он.
Он подался вперёд почти инстинктивно, без расчёта, без сомнений, просто потому что не сократить это расстояние уже казалось физически невозможным.
Хотелось коснуться.
Проверить, настоящее ли.
Почувствовать вкус этого момента не мыслями — кожей.
Но стоило ему двинуться навстречу, как Хёну с молниеносной, почти кошачьей грацией резко отвёл лицо в сторону.
Жест вышел быстрым, хлёстким, почти болезненным.
На секунду Гонёп просто застыл, слишком поздно понимая, что его красиво и совершенно осознанно провели.
И именно в этот момент Хёну извернулся.
Одной рукой ловко вытащил мяч из ослабевших пальцев, второй с силой толкнул Гонёпа в плечо, разрывая расстояние между ними.
— Эй !
Хёну отскочил на пару метров, прижимая добычу к груди, и тут же залился смехом — звонким, чистым, совершенно мальчишеским, без тени притворства.
В этом смехе не было ни грамма спортивного азарта.
Только чистое, искреннее удовольствие от собственной маленькой победы.
От того, что ему удалось выбить почву у Гонёпа из-под ног.
Тот так и остался стоять на месте, с вытянутыми в пустоту руками, будто всё ещё пытался поймать то, что уже ускользнуло.
На секунду он зажмурился.
Внутри неприятно кипела странная смесь досады, раздражения и какого-то почти сладкого восторга, от которого становилось только хуже.
Он медленно покачал головой и тихо, хрипло усмехнулся.
Звук вышел совсем негромким, но в пустом дворе прозвучал удивительно отчётливо.
— Ну ты и…
Он запнулся.
Слов не находилось.
Чтобы описать, насколько всё это было нелепо.
И насколько, чёрт возьми, правильно.
Гонёп запустил пальцы в волосы и с силой оттянул их назад, будто это могло хоть немного остудить голову.
Со стороны он, наверное, выглядел законченным идиотом — застывший посреди битого бетона, с глупой улыбкой на лице и глазами, в которых дрожал свет умирающего фонаря.
И всё равно.
Это казалось самым настоящим.
Ночь. Пустая площадка. Запах дешёвого энергетика. Старый мяч.
И этот парень напротив, который каким-то образом успел стать центром всей этой безумной, крошечной вселенной.
Хёну стоял в паре метров, всё ещё прижимая мяч к груди.
Он не спешил уходить.
Только чуть наклонил голову набок, и мягкие, растрёпанные волосы снова упрямо упали на глаза.
Эта его улыбка — самоуверенная, чуть виноватая и совершенно невозможная — сейчас казалась Гонёпу самым опасным оружием из всех существующих.
Хёну едва заметно повёл плечом, небрежно, будто между делом, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то от того самого школьного «принца».
Только теперь в этом было куда больше жизни.
И куда меньше фальши.
— Ну чего ты так смотришь? — он прищурился, и уголки губ снова поползли вверх, складываясь в знакомую дразнящую усмешку. — Я? Что «я»? Сказал же — умею. Победителей не судят, Гонёп-а.
Он чуть покрутил мяч в руках, ощущая пальцами шершавую поверхность резины.
— Теперь бы ещё в кольцо попасть, — добавил он уже тише, переводя взгляд на облезлый щит. — А то будет обидно, если всё моё мастерство ушло только на то, чтобы тебя обхитрить.
Гонёп молча смотрел на него из тени.
В его взгляде больше не осталось привычной дистанции.
Только тихий, предельно ясный вопрос, зависший между ними в ночном воздухе.
Хёну резко отвернулся к кольцу.
Сделал пару коротких, пружинистых шагов на месте, будто собирался не просто бросить мяч, а доказать что-то самому себе.
В этой его упрямой сосредоточенности было столько напряжения, что Гонёп невольно подался вперёд, следя за каждым движением.
Короткий выдох.
Хёну чуть подсел на ногах и выбросил мяч вверх.
На этот раз движение получилось неожиданно плавным — красивым, выверенным, почти профессиональным.
Мяч описал точную дугу, пересёк жёлтый конус света от фонаря и…
Сухой, хлёсткий клац.
Снова о край щита.
Мяч с глухим, почти обиженным звуком ударился о металлическую конструкцию и упрямо отлетел в сторону, даже не задев сетку.
Хёну застыл.
Он смотрел на кольцо с таким немым, почти детским разочарованием, будто мир только что лично решил над ним поиздеваться. Плечи едва заметно опустились, губы недовольно поджались, а на лице отразилось то самое уязвимое выражение, которое он так старательно пытался прятать.
Гонёп не выдержал.
Коротко хмыкнул и сделал к нему два широких шага.
— Да-а, с прицелом у нас всё стабильно прекрасно, — протянул он, останавливаясь почти вплотную, беззастенчиво ломая последние остатки личного пространства.
Хёну только недовольно нахмурился, но спорить не стал.
Гонёп протянул руку и, почти дразня, поправил вечно сползающий на кисть длинный рукав его джемпера, открывая пальцы.
Жест вышел слишком естественным.
Слишком привычным.
Слишком интимным для чего-то настолько простого.
— Давай, — тише добавил он, уже без усмешки. — Покажу, как надо. Без фокусов, мастер-хитрец.
Хёну поднял на него взгляд.
Смущение никуда не исчезло — оно всё ещё пряталось где-то в уголках губ, в напряжённых плечах, в слишком внимательном взгляде. Он всё ещё пытался спрятать его за своей привычной игрой, за этой дразнящей лёгкостью.
Но глаза выдавали всё.
И самое опасное — он не отстранился.
Наоборот.
Только медленно выдохнул, глядя на Гонёпа снизу вверх, и остался на месте.
Гонёп почувствовал это почти физически.
Сделал ещё один шаг.
Вплотную.
Воздух между ними стал густым, тяжёлым, наэлектризованным — так бывает перед грозой, когда кожа начинает зудеть от самого ожидания удара.
Он протянул руки, осторожно взял Хёну за плечи и мягко развернул спиной к себе, лицом к кольцу.
Под тонким трикотажем лопатки ощущались острыми, почти хрупкими.
Слишком тонкий.
Слишком тёплый.
Гонёп поймал этот момент всем телом — как Хёну мгновенно замер, как сбилось дыхание, как плечи едва заметно напряглись, будто от одного этого прикосновения.
Мяч всё ещё оставался в его руках.
Гонёп накрыл своими ладонями его пальцы — узкие, прохладные, крепко сжимающие шершавую поверхность мяча.
Его собственные руки рядом казались почти грубыми — широкие, тёплые, с привычными мозолями от бесконечных тренировок.
Он прижался ближе.
Не резко.
Медленно.
Так, что между их телами почти не осталось воздуха.
Будто создавал вокруг него что-то вроде тесного, замкнутого кокона, в котором больше не существовало ни двора, ни фонаря, ни холодной ночи — только это короткое расстояние и сбившееся дыхание.
Хёну отозвался заметной дрожью.
Крупной, честной, прошедшей по всему телу.
Гонёп почувствовал её слишком отчётливо.
— Расслабься, — выдохнул он прямо в кожу за ухом.
Голос прозвучал тише, ниже обычного.
От горячего дыхания Хёну едва заметно вздрогнул, а пальцы в его ладонях дрогнули сильнее.
— Ноги чуть шире. Нужен упор. Вот так.
Гонёп осторожно скорректировал стойку, легко направляя его движение.
Даже это невесомое касание отозвалось слишком сильно — будто через одежду прошёл ток.
Он вёл его руки медленно, переплетая движения, подстраивая под себя, под ритм, под траекторию.
Сильные ладони полностью накрывали узкие кисти Ли, будто забирая контроль себе.
Вместе.
Синхронно.
Они подняли мяч вверх — к самой высокой точке броска.
На секунду всё замерло.
— Сейчас, — тихо сказал Гонёп, и сам удивился тому, как сильно у него перехватило дыхание.
Мяч сорвался с их общих кончиков пальцев.
Оба невольно запрокинули головы вверх.
Он летел красиво.
Ровно.
Почти идеально.
Слишком идеально, чтобы всё прошло так просто.
И в самый последний момент, словно издеваясь, мяч снова ударился о дужку кольца.
Сухо.
Обидно.
С почти издевательским металлическим звоном.
И с глухим стуком отскочил обратно на асфальт.
Хёну издал короткий, досадный стон и опустил голову — плечи его поникли, выдавая поражение. Он выглядел настолько расстроенным, что Гонёп, не раздумывая, мягко отступил, сделал пару шагов к отлетевшему снаряду и, подняв его, вернулся обратно. Он подошел к Хёну вплотную, почти касаясь его, и чувствовал, как от мальчика исходит волна упрямства и жгучей обиды на самого себя.
— Слушай, — голос Гонёпа упал на октаву ниже, обретая ту самую бархатную нотку.
— Ты просто не доводишь до конца. Держи мяч крепко.
Хёну послушно стиснул мяч обеими ладонями, прижимая его к груди. В следующую секунду реальность для него совершила кувырок. Гонёп, без предупреждения, резко подхватил его под бёдра, рывком вздергивая высоко над землёй. Мальчик охнул, инстинктивно вцепляясь в его плечи ,чтобы не рухнуть вниз. Ноги беспомощно дёрнулись в воздухе, кроссовки на секунду потеряли опору, а сердце провалилось куда-то вниз вместе с землёй.
— Давай, — голос Гонёпа завибрировал где-то совсем рядом, у самой шеи, опаляя кожу.
— Вколачивай. Сейчас или никогда.
С этой высоты всё выглядело иначе.
Кольцо — ближе.
Тишина — плотнее.
И сам Гонёп — слишком тёплый, слишком реальный, слишком уверенный под ним.
Хёну с усилием выдохнул, чувствуя, как спина упирается в его ладони, как грудь поднимается от напряжения. И, поддавшись этому странному ощущению доверия, вытянул руки вперёд.
Бросок вышел почти отчаянным — но точным.
Мяч вошёл в кольцо с чистым, звонким звуком, разрывая тишину площадки.
Секунда. И Хёну рассмеялся — искренне, с безумным облегчением. С таким облегчением, будто только что выиграл что-то гораздо большее, чем просто бросок. И тут же почувствовал, как пальцы Гонёпа на его бедрах сжались чуть крепче — на мгновение, инстинктивно, будто тот тоже не сразу отпустил этот момент. И только потом его начали медленно опускать вниз.Когда подошвы Хёну коснулись земли, он не сделал и шага в сторону — напротив, остался стоять, вжимаясь спиной в грудь парня, не в силах сразу разорвать этот герметичный контакт.
— Ну что, «мастер»? — тихо выдохнул Гонёп прямо ему в ухо. Его голос, хриплый, низкий,и тяжелый от дыхания завибрировал где-то в самой грудной клетке Хёну. — Мяч в кольце. Счёт в твою пользу.
Он наклонился ещё ниже, почти вжимаясь лицом в изгиб его шеи.
— Теперь-то… я заслужил поцелуй? — выдохнул он прямо в кожу, едва касаясь её губами.
Хёну вздрогнул, его пальцы, всё ещё сжимающие ткань худи,на секунду побелели от напряжения. Он хотел бы съязвить, хотел бы выкрутиться, как делал это всегда, но сейчас слова просто застряли в горле. Его сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно пробивает грудную клетку. Он медленно, почти неуверенно, повернул голову, встречаясь с ним взглядом.
В глазах Гонёпа не было ни игры, ни насмешки — только тёмная, плотная тишина, в которой не было места отступлению. Там не пряталось сомнение. Только ожидание. И Хёну увидел в глубине этих зрачков себя: взъерошенного, с пылающими от нервов ушами, до неприличия беззащитного перед парнем, который еще совсем недавно был для него лишь далекой «Скалой» из класса.
Он не ответил. Лишь подался назад , и в то же время вперед,сильнее вжимаясь в грудь парня сильнее, и с почти благоговейным трепетом, на грани с испугом, прильнул к его губам. Сначала осторожно. Несмело.Но очень быстро этот поцелуй перестал быть осторожным. Стал густым, тёплым, живым — как воздух после дождя, как то самое напряжение, которое наконец нашло выход.
Гонёп ответил мгновенно, перехватывая инициативу и прижимая его к себе так крепко , словно пытался впитать в себя, стереть любую границу между их телами. В этом поцелуе не осталось ни капли игры, ни показной легкости — лишь густая нежность, от которой кружилась голова. Когда пальцы Гонёпа скользнули под край джемпера, касаясь теплой кожи на пояснице, Хёну пробило крупной дрожью. Контраст между его горячими ладонями и холодным ночным воздухом вызвал по телу Хёну волну мурашек, вынуждая издать тихий, почти жалобный всхлип, растворившийся в их поцелуе.
Поцелуй углублялся — медленно, тягуче, почти вязко, как будто время само стало гуще вокруг них.Гонёп действовал осторожно, словно опасаясь, что одно неосторожное движение развеет это наваждение; его пальцы, скользнувшие под задравшийся край джемпера, бережно оглаживали кожу на пояснице.
Хёну подался вперед сам, сокращая последнюю крохотную дистанцию, и практически обвился руками вокруг его шеи. Внутри разливалось странное, щемящее тепло — не резкое, не вспышкой, а постепенно, от каждого движения, от каждого касания, от того, как парень отвечал. Гонёп отстранился лишь на долю миллиметра, прижавшись лбом ко лбу Хёну. И их губы в этом крошечном зазоре все равно оставались настолько близко, что любой вздох или случайное слово превращались в невесомое, легкое касание.
Любое движение — в риск снова сорваться обратно.
Идиллию разрезал резкий, чужой звук.
Глухой.
Неровный.
Первый удар капли по металлу.
Потом ещё один.
И ещё.
А затем небо будто резко раскрылось.
Крупные холодные капли обрушились сразу, плотной стеной, забарабанили по ржавой крыше площадки, по асфальту, по их плечам, по забытому в стороне мячу, который тут же стал подпрыгивать от ударов воды. Гонёп не дрогнул, не сделал даже попытки разорвать объятия. Напротив — он только крепче вжал Хёну в себя еще сильнее, словно пытаясь собственным телом создать щит от этого внезапного ливня.
Хёну щурясь от бьющих в лицо капель,попавших на ресницы тихо рассмеялся — звук вышел хриплым и совсем не похожим на его обычный смех. Он вскинул руки, нащупал капюшон на худи, которое тот так и не удосужился надеть, и с силой натянул его на себя. Плотная ткань накрыла их головы, мгновенно отсекая от остального мира и превращая этот неуютный угол площадки в их общее, крошечное убежище.
— Мокрый же будешь, — пробормотал Хёну, почти целиком прячась под тканью и втискиваясь в пространство между грудью Гонёпа и его плечом, словно в поисках защиты.
Гонёп лишь коротко хмыкнул, вжимая ладонь в затылок Хёну и увлекая его еще ближе. Им было глубоко плевать на ливень, на стремительно тяжелеющую от влаги одежду и на то, что завтра придется придумывать нелепые оправдания из-за своих сорванных голосов. Сейчас, под шум разыгравшейся стихии, они стояли, намертво вжавшись друг в друга, и каждый новый поцелуй казался слаще прежнего. Холод дождевой воды лишь делал их кожу горячее, а физическую близость — ощутимее.
Дыхание, которое до этого казалось чем-то второстепенным, вдруг стало заканчиваться. Гонёп неохотно, буквально по миллиметру, заставил себя отстраниться. В сгущающемся полумраке,под прикрытием капюшона,их лица замерли на расстоянии одного-единственного вздоха.
Он медленно опустил ладони на лицо Хёну, бережно обхватывая его за щеки. Большие пальцы прошлись по скулам, стирая капли дождя, которые успели там скопиться. Волосы Хёну прилипли к горячему лбу,темные пряди резко выделялись на бледной коже. Мальчик выглядел так, будто только что вернулся из какого-то другого мира: раскрасневшийся, с чуть припухшими губами и глазами, в которых отражались мигающие огни площадки.
Гонёп всматривался в него, словно пытаясь выжечь в памяти каждую черточку,каждую влажную ресничку. Глубоко вдохнул, унимая колотившееся стук сердца. Голос прозвучал хрипло,почти ломко :
— Ты… — он запнулся, глядя прямо в глаза Хёну, в самую их глубину. — Ты мне тоже. Мне тоже нравишься, Ли Хёну.
В эту секунду время будто остановилось. В воздухе, пропитанном запахом мокрого асфальта, повисла такая тишина, что казалось, можно услышать, как бешено стучат их сердца в такт. Хёну выдохнул — коротко, судорожно, — и в его глазах блеснуло влага — то ли от нахлынувшего счастья, то ли просто отражение ливня.
Они замерли, наслаждаясь этим коротким, честным признанием, когда вдруг тишину разорвал резкий, пронзительный звук. Где-то совсем рядом, за пределами их «укрытия», заскрипели колеса — какой-то странный, металлический скрежет по гравию.
— Оппа-а! — звонкий, девичий голос прорезал шум дождя. — Дождик начался, а ты без зонта! Я принесла.
Гонёп вздрогнул. Зрачки расширились, лицо перекосило от резкой, почти физической тревоги. Он круто развернулся к дорожке. В тусклом свете фонаря маячила Шиын. Она сидела в коляске, ежась в тонкой ветровке и нелепо пытаясь прикрыть колени целлофановым пакетом от хлещущих капель. Выглядела она до того хрупкой в этом холодном потоке воды, что у Гонёпа внутри всё сжалось — привычная опека над сестрой сработала на чистых рефлексах.
Он не раздумывал. Пальцы сами нашли ладонь Хёну, впились в неё крепкой хваткой — будто искали точку опоры в момент смятения. Гонёп слегка потянул Хёну за собой, укрывая в густой тени массивного бетонного столба, чтобы их не заметили с первого взгляда. Движение вышло до того слаженным, словно они всё ещё были одним целым, привязанным друг к другу невидимой нитью.
— Шиын, — прошипел Гонёп, пытаясь придать голосу будничное спокойствие, но вышло глухо и нервно. — Ты с ума сошла? Зачем в такой ливень? Одна!
Он шагнул вперед, но руку Хёну не выпустил, потянув того за собой. Теперь Хёну оказался прижат к его плечу, спрятанный в полутьме. Шиын замерла в двух метрах, тревожно вглядываясь в темноту, где только что маячил силуэт брата.
— Видела, что ты ушёл… а прогноз плохой , — она виновато улыбнулась, протягивая зонт. — Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты простужаешься.
Гонёп смотрел на сестру, и Хёну чувствовал, как ладонь того, кого он только что целовал, мелко дрожит. В этом моменте смешалось всё: тревога за Шиын, невольная связь с Хёну, которую Гонёп не спешил разрывать, и этот хлещущий дождь, превращавший всё происходящее в кадр из старой, бесконечно грустной дорамы.
Хёну замер в полутени столба. Он до сих пор ощущал на коже фантомное тепло губ Гонёпа, а теперь — его пальцы, вцепившиеся в ладонь с такой отчаянной силой, будто Хёну был единственной точкой опоры в этом мире. Это было странно. Неправильно. Но до дрожи приятно.
Шиын прищурилась, вглядываясь в темноту, и её взгляд медленно пополз с лица брата на их сцепленные руки. Ни хмура , ни испуга. Наоборот — на губах расцвела тихая,понимающая улыбка. Та самая, от которой у Гонёпа всегда оттаивало сердце.
Затем она переключилась на Хёну. Тот стоял, вжавшись лопатками в шершавый бетон, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу, и выглядел как пойманный с поличным нашкодивший подросток.
— Оппа, — тихо позвала Шиын, не сводя глаз с их рук, — ты нашёл компанию получше, чем просто старый мяч?
Гонёп замешкался. Бросил быстрый, метущийся взгляд на Хёну. В его глазах — смесь защиты, смущения и какой-то внезапной, резкой решимости. Он не спешил разжимать руку, но Хёну, почувствовав на себе этот внимательный, почти изучающий взгляд Шиын, смутился до самого корня волос. Лицо вспыхнуло жарче сигнальных огней на соседней дороге.
Ему стало невыносимо тесно в этом закрытом мире семьи Гонёпа. Он аккуратно, стараясь не дергаться, потянул свою ладонь на себя. Пальцы расцепились неохотно,оставляя на коже неприятный след прохлады, который тут же наполнился дождевой водой.
Он отступил на полшага, пряча ладони в безразмерных карманах брюк. Опустил голову, сосредоточенно изучая, как капли дождя разбиваются о носы его кроссовок.
— Я… мне, наверное, пора, — пробормотал он, избегая встречных взглядов. — Поздно уже. Дождь только усиливается.
Гонёп развернулся к нему, и на мгновение в его глазах промелькнула тень протеста. Он подался вперед, словно готовый в любую секунду схватить Хёну за рукав и удержать, но присутствие сестры пригвоздило его к месту.
Шиын наблюдала за их замешательством, тихо хмыкнув. Она чуть поправила плед на коленях, и в её глазах, ловивших свет фонаря, отразилось что-то по взрослому мудрое для её возраста.
— Вы чего застыли? — её голос прозвучал мягко, без тени упрека. — На улице ливень, а вы стоите здесь, как пара мокрых воробьев. Я не хочу, чтобы вы слегли с температурой. Мой брат ведь тоже этого не хочет, правда, оппа?
Она перевела взгляд на брата. Тот, еще не до конца отошедший от эмоционального шторма, молча кивнул. Его пальцы всё ещё непроизвольно сжимались в пустоте, удерживая призрачное тепло руки Хёну. Шиын не стала медлить: она протянула тонкую, бледную ладонь в сторону Хёну. Жест был настолько открытым и приглашающим, что у мальчика перехватило дыхание.
— Идемте, — позвала она с доброй усмешкой. — Дома тепло. Оппа как раз обещал что он приготовит свой фирменный кимчи-поккымбап. Согреетесь, поедите, а потом… потом уже решите, куда вам бежать от дождя.
Хёну замер, переводя взгляд с её ладони на Гонёпа. Тот смотрел на него — в его глазах не осталось тревоги, только глухая, почти отчаянная надежда, заставившая Хёну напрочь забыть о бегстве.
— Ки… кимчи-поккымбап? — переспросил Хёну, чувствуя всю нелепость этого вопроса в такой момент.
— Самый острый и самый горячий, — Шиын весело подмигнула ему. — Ну же, не заставляйте меня мерзнуть под дождем.
Хёну несмело шагнул вперед. Взять её за руку он не решился — это показалось слишком фамильярным — но коротко, благодарно кивнул. Гонёп наконец выдохнул, его плечи опустились, сбрасывая невидимое напряжение. Он подошел к коляске, перехватил ручки, и они втроем двинулись прочь с площадки.
Ливень всё ещё колотил по асфальту, но теперь он перестал казаться холодным и враждебным. Они шли плотной группой: впереди — Гонёп, уверенно толкающий коляску; чуть сбоку — Хёну, прячущий окоченевшие руки в рукавах огромного джемпера; и Шиын, тихо напевающая что-то спокойное, создавая вокруг них крошечный островок уюта посреди этой промозглой ночи.
Хёну украдкой покосился на Гонёпа. Тот почувствовал взгляд, на долю секунды повернул голову и едва заметно улыбнулся уголком губ. В этом коротком жесте было столько обещаний, что внутри стало так тепло.
***
Подъезд обдал их запахом сырости и дешевой краски — привычный аромат старой панельки. Внутри было куда тише, чем снаружи, только где-то на верхних этажах гулко капала вода.Свет в коридоре загорелся не сразу: старый датчик движения среагировал только тогда, когда они уже переступили порог. Гонёп с досадой уставился на заколоченную шахту лифта. На кнопке висел обрывок сигнальной ленты с надписью «Не работает», а от входа вверх уходила лестница — исчерканная, с облупившейся краской. — Черт, — коротко бросил он, перехватывая ручки коляски поудобнее. — Опять. Шиын, держись крепче, сейчас будем подниматься. Он уже собрался приподнять коляску, чтобы затянуть ее на первую ступеньку, как вдруг рядом оказался Хёну. Он не сказал ни слова, просто молча подошел с другой стороны и подхватил коляску за раму. Его ладони, озябшие от дождя, коснулись металла, а потом — на долю секунды — пальцев Гонёпа. Хёну нахмурился, концентрируясь на том, чтобы не ударить коляску о край ступени. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке, вторгаясь в этот их привычный быт, но при этом внутри странным образом разливалось спокойствие. — Я помогу, — негромко бросил он, глядя прямо на ступеньки. — Ты сверху тяни, я снизу буду подталкивать, так легче. Гонёп на секунду замер, глядя на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько благодарности, смешанной с удивлением, что Хёну поспешил отвести глаза. Они медленно поползли вверх, в такт лязгу колес по бетонным ступеням. Когда они добрались до площадки второго этажа, Гонёп тяжело выдохнул, поставил коляску на ровный пол и, оттирая ладонью воду со лба, в упор посмотрел на сестру. — Шиын, — в его голосе прорезалась тревога. — Ты как тут оказалась? Аджосси Ли тебя привез? Я же просил ждать меня у них! Шиын, невозмутимо поправляя сползший шарф,только чуть улыбнулась уголком губ и пожала плечом: — Никто меня не привозил, оппа. Я сама. Спустилась на лифте, а внизу попросила соседского мальчика, он мне до выхода помог. А зонтик... — она виновато улыбнулась, — зонтик я у них из коридора тихонечко взяла. Я же знала, что ты без всего выбежал. Улизнула, пока они там с заказами суетились, они даже не заметили, что я пропала. На несколько секунд Гонёп просто замер, глядя на неё так, будто пытался понять, шутит она сейчас или говорит серьёзно. — Ты… сама? Он моргнул, перевёл взгляд на мокрые колёса кресла, на зонт в её руках, потом снова на неё. На лице медленно проступило то самое выражение — смесь тревоги и тихого, почти бессильного волнения. Он тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу и покачал головой. — Шиын… ну ты вообще… В голосе не было злости — скорее испуг, который он пытался спрятать за привычным ворчанием. — А если бы что-то случилось? Если бы колесо застряло? Если бы ты просто не смогла нормально доехать? Он шагнул ближе, поправил край её пледа почти машинально, как делал всегда, когда нервничал, и тихо пробормотал: — Упрямая ты невозможная… Потом быстро достал телефон, будто только сейчас вспомнил о самом важном, и сразу набрал нужный номер и поднес к уху. — Алло, дядь, простите… Да, она со мной. Да, всё хорошо, не переживайте. Да, просто… да, сама приехала , — он отошел к окну, выходящему на лестничную клетку, и начал что-то быстро и тихо объяснять, расхаживая взад-вперед. Хену остался стоят возле коляски. Здесь было неожиданно уютно: старые горшки с геранью, обшарпанный коврик — всё дышало жизнью. Шиын проследила за его взглядом, потом покосилась на брата и тихонько, почти невесомо рассмеялась. — Он всегда такой, — шепнула она, кивнув на Гонёпа. — Всё время волнуется за меня. Ему кажется, что я без него и метра проехать не смогу, совсем как маленькая. Хёну сунул руки глубже в карманы, бросил взгляд на Гонёпа, который всё ещё ходил у окна с телефоном, и тихо усмехнулся. — Ну, если честно… думаю он прав. На улице ливень рекой, ночь, а ты одна, — спокойно продолжил он, чуть пожав плечами. — Это… ну правда опасно. На секунду между ними повисла тишина, а потом в уголках губ Шиын всё-таки появилась улыбка. — Ты ему очень нравишься, — сказала она совсем тихо, почти по-детски доверчиво. — Он ведь никогда никого не приводит сюда. Ни друзей, никого. Ты первый. Хёну почувствовал, как к лицу прилила такая волна жара, что, казалось, даже в подъезде стало теплее. Он открыл рот, чтобы выдать какую-то глупую шутку, но в этот момент Гонёп сбросил вызов, сунул телефон в карман и вернулся к ним. В его взгляде всё ещё бродила тень строгости, но стоило ему встретиться глазами с Хёну, как жесткая маска тут же дрогнула и смягчилась. — Пойдем, — спокойно сказал он,кивнув на дверь квартиры в конце коридора. — Переоденешься во что-то сухое, а потом поедим. Он бросил короткий взгляд на мокрые рукава Хёну и чуть усмехнулся: — Ты ведь наверняка голодный? После того баскетбола… если это вообще можно так назвать. В голосе наконец снова появилась знакомая насмешка — лёгкая, живая, почти домашняя. Шиын тихо фыркнула, явно довольная тем, как быстро атмосфера вернулась в привычное русло. Он снова взялся за ручки коляски, и Хёну, сам не понимая почему, без колебаний шагнул следом за ними.***
Гонёп повернул ключ в замке, и дверь с тихим, привычным скрипом поддалась. Внутри было на удивление уютно и по-домашнему тихо, будто город за порогом перестал существовать. Хёну переступил порог, сразу заметив, как здесь непривычно чисто — ни единой пылинки на старой тумбочке в коридоре, обувь выстроена в идеально ровную линию, даже шлепанцы Шиын стоят аккуратно, носком к носку, прямо под вешалкой. Воздух в квартире пах чем-то легким, едва уловимым — смесью цветочного мыла и свежевыстиранного постельного белья, пропитанного сухим теплом. — Разувайся тут, — Гонёп кивнул на коврик, на котором уже лежала пара его стоптанных кроссовок. Хёну стянул свои промокшие кроссовки , стараясь не натоптать лишнего на чистом полу. Носки, естественно, промокли насквозь — они неприятно липли к коже, и от этого по телу прошла мелкая дрожь. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя, как холодный пол неприятно прилипает к пяткам, и растерянно замер, не зная, куда деть свои грязные кроссовки, чтобы не испачкать этот до ворсинки вычищенный коврик. Гонёп, который уже успел поставить коляску в угол коридора, заметил его замешательство. Он мотнул головой в сторону пластиковой полки для обуви, где сиротливо стояла пара потертых домашних тапок. — Надень, — бросил он, кивнув на них. — Они чистые, я их недавно стирал. Не стой так, простудишься еще, воды по колено набрал. Хёну послушно влез в тапки. Они были ему немного велики, отчего при ходьбе издавали характерное, шаркающее шлепанье, но зато от них пахло сухим, почти забытым теплом. Он переступил на порог коридора, оглядываясь. Квартира была небольшой, «двушка» в старой панельке: обои местами выцвели, пожелтели от времени, но всё держалось на честном слове и идеальном, почти фанатичном порядке. В углу комнаты стоял старый, накрытый белоснежной кружевной салфеткой телевизор, рядом на полке — стопка учебников и несколько книг, аккуратно подпертых тяжелой гантелей, чтобы не падали. Шиын ловко развернула коляску, направившись в свою комнату, а Гонёп прошел чуть дальше, к шкафу. Он покопался на полке, достал чистый, пахнущий порошком комплект. — На, — он протянул Хёну стопку вещей. — Штаны домашние, правда, тебе в талии велики будут, там резинка, затянешь потуже. Ну и худи чистое. Ванная прямо по коридору, вторая дверь слева. Вода горячая есть, только кран прикручивай аккуратно, он там подтекает, если сильно дернуть. Хёну взял вещи — они были теплыми на ощупь, и от этого простого жеста внутри что-то дрогнуло. Он прошел в ванную, которая оказалась крошечной, почти тесной, но до блеска вычищенной. На краю раковины стояла одна взрослая,одна детская зубная щетка и кусок обычного твердого мыла в мыльнице. Хёну быстро сбросил с себя насквозь промокшую одежду, которая неприятно липла к коже, и стал вытираться жестким, но очень сухим полотенцем. Штаны Гонёпа, как тот и обещал, оказались огромными: пришлось три раза подвернуть низ и завязать тугую резинку узлом, чтобы они хоть как-то держались на худых бедрах. Худи село лучше, хотя рукава всё равно закрывали кисти рук. Он вышел в коридор, чувствуя себя немного не в своей тарелке в чужой одежде. Гонёп уже был на кухне, откуда слышалось задорное шкварчание сковородки и резкий, специфический запах жареного кимчи. Шиын сидела за небольшим столом, который занимал почти всё пространство кухни, и перебирала какой-то журнал. — Ну что, удобно? — Гонёп даже не обернулся, он ловко мешал что-то на плите деревянной лопаткой. На нем была простая футболка и старые серые треники. — Садись давай, тут места мало, но мы как-нибудь поместимся. Табуретка в углу свободна. Хёну подошел к столу, стараясь передвигаться бесшумно в этих громадных тапках, и осторожно отодвинул табурет, занимая место. Кухня была совсем крохотная, но опять же — ни пятнышка на столешнице, всё лишнее убрано в шкафчики. На подоконнике стоял один-единственный цветок в горшке, который, видимо, был единственным украшением этого дома. Или нет. Шиын подняла глаза от журнала, и её взгляд — тёплый, принимающий — на секунду задержался на Хёну. Она едва заметно улыбнулась и кивнула на холодильник, облепленный старыми, выцветшими от времени магнитиками, которые создавали здесь островок пёстрого хаоса. — Оппа сейчас быстренько всё приготовит, — шепнула она, наклонившись к Хёну так, что он почувствовал лёгкий запах шампуня от её волос. — Он всегда так делает, когда злится или переживает. Сначала начинает всё мыть, потом готовить, потом снова мыть. Как бабушка, честно. Гонёп хмыкнул, услышав это, хотя спина его на секунду напряглась. Он ловко плеснул на сковородку немного воды, и та с шипением отозвалась облаком острого пара. — Не болтай лишнего, — буркнул он, но в голосе не было ни капли злости — только привычная ворчливая забота. — Хёну, ты соленое ешь? А то я в прошлый раз переборщил, Шиын потом весь вечер воду пила. Хёну рассеянно покрутил в руках ложку, которую ему пододвинула сестра. В этой тесной, пропахшей жареным рисом кухне было до странного спокойно. Никто не задавал дурацких вопросов, не было того школьного напряжения, когда каждый боится сказать лишнее. Гонёп что-то напевал под нос, переворачивая яичницу, которая должна была пойти сверху на рис. Хёну смотрел на его широкую спину и на то, как усердно он вытирает брызги масла со стены сразу после того, как они появляются. Гонёп выключил конфорку, смахнул остатки пара с плиты, вытер руки о полотенце, висящее на ручке духовки, и поставил перед Хёну глубокую тарелку. От неё валил густой, пряный пар. Рис получился ярко-красным, насыщенным, с кусочками поджаристого кимчи и аккуратной глазуньей сверху, желток которой дрожал, как живой. Он пододвинул к нему палочки в пластиковом футляре и обычную ложку из нержавейки — потертую, с царапинами от времени. — Ешь, пока не остыло. Шиын-а, тебе я отдельно положил, там поменьше острого, — он сел на стул напротив, неловко подогнув длинные, сильные ноги под узкий, шатающийся кухонный стол. Хёну осторожно зачерпнул ложкой, попробовал. Рис оказался обжигающе горячим, острым — именно так, как нужно, чтобы пробрать до самых костей, вытеснить из тела остатки уличного холода. Он жевал медленно, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Глядя, как Гонёп тоже берется за еду, Хёну вдруг поймал себя на мысли, что этот парень ест быстро — как человек, привыкший не засиживаться, готовый в любой момент вскочить, — но при этом старается не стучать приборами, проявляя к гостю какую-то особенную, почти беззвучную деликатность. В квартире было тихо.Только холодильник издавал свой монотонный гул, а за окном дождь окончательно выдохся, превратившись в нудную, мелкую морось, барабанящую по стеклу. Хёну заметил, как Шиын ловко орудует палочками — ее движения были точными, несмотря на то, что пальцы иногда едва заметно подрагивали, выдавая напряжение, которое она старалась скрыть. Его взгляд снова соскользнул на холодильник, увешанный разномастными магнитиками — сувенирами из городов, где они, должно быть, никогда не были. Среди этого пестрого пластика висел детский рисунок в дешевой рамке под стеклом: кривоватые линии, яркие цвета и изображение девочки в коляске, рядом с которой стоял высокий парень. — Вкусно? — Шиын перехватила его взгляд, и её лицо сразу посветлело. — Это я нарисовала, когда только начала восстанавливаться. Оппа тогда так ругался, пока пытался эту рамку сюда приклеить, чтобы она не падала. Сначала вообще стену зачем-то просверлил, представляешь? А потом сам же бегал и замазывал. Такой смешной был. Гонёп лишь фыркнул, отправив в рот очередной кусок риса, но в его глазах промелькнула искра смущения. Он потянулся к чайнику, стоящему на краю плиты. — Тебе лишь бы все мои секреты выдать, — буркнул он, наливая Хёну воды в обычный прозрачный стакан. На донышке еще виднелась старая заводская наклейка с ценой, которую так и не удосужились оттереть до конца. Хёну сделал глоток. Прохладная вода освежала, а внутри разливалось то самое, давно забытое чувство покоя. Он огляделся. Эта кухня была совсем не похожа на его собственную: никаких дорогих гаджетов,дизайнерской мебели, все было из какой-то прошлой жизни, старое, но до одури ухоженное.На полке над холодильником выстроились в ряд пустые банки из-под кофе — аккуратно вымытые, с тщательно отодранными этикетками. Видимо, в них хранили крупы. Хёну невольно вспомнил свою квартиру, где все было новым и безжизненным, и почему-то здесь, в этом крошечном, пропахшем уютом пространстве, он может дышать полной грудью, без комка в горле. — Слушай, — Гонёп отложил ложку, вытер рот салфеткой и посмотрел на Хёну прямо, без всякого подтекста. В его взгляде проскользнуло что-то по-настоящему взрослое, ответственное. — Ты доедай, а потом надо бы проверить твой телефон. Если он намок, когда мы там... ну, на площадке, может, стоит его в рис положить, а то замкнет еще окончательно. Хёну хлопнул себя по карману одолженного худи, спохватившись. — Боже, я про него и забыл совсем. Он выудил смартфон. Экран оставался черным, мертвым, а по корпусу кое-где еще блестели капли воды. Хёну нажал на кнопку — ноль реакции. Он попробовал еще раз, зажал кнопку питания, с силой надавил, но устройство даже не вибрировало. — Кажется, ему конец, — Хёну нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, смешанное с тихой паникой. —Там же все номера, карта привязана … Там же всё. Гонёп молча подошел к кухонному шкафчику, достал оттуда пакет с рисом — тот стоял там, видимо, уже целую вечность, в плотно скрученном кульке — и высыпал часть в глубокую пластиковую миску. — Давай сюда, — он взял телефон из рук Хёну. Его пальцы, мозолистые и сильные, сработали удивительно бережно, будто он перекладывал не кусок пластика, а хрупкую, ценную деталь. Он аккуратно закопал смартфон в крупу, как в белый песок. — Пусть полежит до утра. Влага должна выйти. По крайней мере, попробовать стоит. Может, еще оживет. Шиын внимательно наблюдала за ними, подперев щеку ладонью. Она заметила, как брат задержал руку на телефоне чуть дольше, чем того требовала осторожность, и как Хёну, несмотря на досаду из-за сломанной техники, совсем не спешил отходить в сторону — словно боялся разрушить это хрупкое равновесие. — А ты, Хёну, — вдруг подала голос она, заглядывая ему прямо в лицо своими ясными, внимательными глазами, — ты совсем без телефона пойдешь домой? На улице такой сильный дождик, фу, зябко. И такси у нас тут почти никогда не катаются, страшненько же, да? А автобусики-то уже все по домам уехали, спать легли. Так что оставайся, а? Оппа, ну скажи ему, пусть остается! Гонёп, который как раз собирался переставить пустую сковородку в раковину, на секунду замер. Его плечи чуть приподнялись, но он не обернулся — лишь по напрягшейся линии спины можно было понять, что он ловит каждое слово сестры, впитывает их, как сухая земля впитывает влагу. В кухне стало совсем тихо, только часы на стене с легким, почти вкрадчивым стрекотом отсчитывали секунды. На дверце кухонного шкафа висел старый календарь с изображением щенка, чьи глаза казались неестественно грустными, а рядом, на магните-сердечке, была приколота записка с номером службы доставки воды — размашистый, уверенный мужской почерк, оставляющий на бумаге характерные зазубрины. Хёну опустил взгляд на свои руки, в которых еще недавно держал телефон — теперь они казались пустыми. Он представил, как сейчас будет выбираться из этого теплого, пропахшего рисом убежища обратно в сырую темноту, на скользкий асфальт, где под фонарями наверняка уже разрослись глубокие, грязные лужи. Мысль об этом показалась до того тоскливой и неуютной, что он невольно поежился, кутаясь в худи. — Ну, я... — он замялся, чувствуя, как внутри ворочается какая-то нерешительность. — Не хочу быть обузой. Я могу дойти до проспекта, там-то точно что-нибудь поймаю. Шиын надула губки, по-детски смешно дернув плечом, и снова умоляюще посмотрела на брата, который всё еще стоял спиной к столу, словно воздвигая между ними невидимую стену. — Оппа, ну ты чего молчишь? У нас же диван есть, и место есть, и вообще! Хёну-я, не будь букой, оставайся, — она снова переключилась на него, и в её голосе звучало столько искреннего, бьющего через край любопытства и желания помочь, что Хёну стало неловко — он чувствовал себя ребенком, которого застали за попыткой сбежать с праздника. Гонёп наконец отложил полотенце и медленно развернулся. Он оперся бедром о столешницу, сложив руки на груди — широкие, натруженные ладони крепко обхватили локти. В тусклом свете кухонной лампы он выглядел как-то по-особому спокойным. — Шиын дело говорит, — негромко произнес он, глядя куда-то в сторону окна, где за стеклом всё еще белели, стекая по стеклу, длинные струи дождя. — Ночь на дворе, да и телефон у тебя не работает. Куда ты попрешься? В магазин за углом всё равно уже закрыт, так что даже воды нормальной не купишь, если приспичит. Диван раскладывается, это не проблема. Он подошел ближе к столу и, словно невзначай, подтолкнул к Хёну стакан с остатками воды. На столе осталась пара капель от разлитого чая, и Гонёп, не задумываясь, провел по поверхности широким пальцем, убирая их одним точным движением. Хёну проследил за этим жестом. На стене висели старые настенные часы с пожелтевшим, как старая газета, циферблатом; они тикали чуть громче, чем нужно, отчего казалось, будто время здесь густеет и движется иначе. Рядом с плитой на крючке висел фартук, сшитый, судя по всему, из старой мужской рубашки. Все эти мелкие детали — щербинка на углу стола, потемневший от времени линолеум, стопка газет на подоконнике — складывались в картинку самой обычной, неустроенной жизни, в которую Хёну сейчас внезапно оказался втянут, как в водоворот. Он замялся.Переводил взгляд с Гонёпа на Шиын, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой неожиданной просьбы. Было в этом что-то до жути уютное, почти семейное, и оттого пугающее своей непривычностью. — Ну... я не знаю, — он неуклюже отодвинул табурет, собираясь встать, и тут же, как назло, зацепился ногой за ножку стола. Табурет с неприятным, режущим уши скрежетом проехался по линолеуму, и Хёну едва не потерял равновесие, замахав руками в попытке удержаться. Его тапки, которые были ему явно великоваты, чуть не слетели, и он неловко споткнулся прямо посреди маленькой кухни, врезавшись плечом в дверной косяк. Гонёп дернулся, чтобы подхватить его, руки инстинктивно вытянулись вперед, но Шиын рассмеялась — звонко, по-детски чисто, заполняя собой каждый уголок кухни. — Ой, Хёну-я, ты такой смешной! — она замахала руками, призывая его к себе, забыв на мгновение о своей коляске. — Да не бойся ты, пошли! Оппа всё равно сейчас будет возиться со своей любимой посудой, он это делает целую вечность, так что мы ему только мешать будем. Пошли, я тебе покажу, где мы мультики смотрим и книжки читаем. Она ловко развернула свою коляску на месте, крутанув колеса, и махнула Хёну рукой, приглашая следовать за ней. Гонёп остался стоять у раковины, уже открыв кран — вода с шумом ударила по металлической поверхности, заполняя кухню свежим, бурлящим звуком. Он мельком глянул на Хёну, который всё ещё пытался прийти в себя после своего «выступления», и в уголках его губ промелькнула едва заметная, почти добрая улыбка. — Иди, — бросил он, поддевая пальцем губку для мытья посуды, на которую уже выдавил каплю средства. — Там в шкафу, под телевизором, есть плед, если замерзнешь. Шиын тебе всё покажет. Хёну, чувствуя, как уши продолжают гореть от недавней неловкости, кивнул и послушно пошел за коляской Шиын. Она вкатилась в узкий коридор, где на стене висело зеркало в потемневшей раме, отражая их смазанные фигуры, а под ним стояла полка с кучей обуви — по одной паре на каждый сезон, всё очень бережно расставлено. За коридором открывалась комната: не особо большая, с диваном, который занимал почти всё пространство. Диван был накрыт видавшим виды, но очень мягким покрывалом в клетку, ткань которого от времени стала податливой и нежной, а подушки были взбиты так старательно, что казались пухлыми, почти новыми. В углу, на самодельной тумбе, стоял тот самый старый телевизор — черный лаковый корпус с множеством мелких царапин на панели, — а рядом, на полу, уютно расстелился коврик с длинным, сбившимся ворсом. Видимо, именно здесь, в этом теплом пятне света, Шиын проводила большую часть своего дня. — Залезай, — она кивнула на диван и, ловко перехватившись руками за край,перебралась с коляски на мягкую поверхность. — Тут гораздо удобнее, чем на той жесткой табуретке, правда? Хёну осторожно сел на самый край, чувствуя под собой пружины, которые кое-где уже немного просели и поскрипывали при каждом его движении. В комнате пахло книгами — старой бумагой,но приятной, — и тем же домом, что был на кухне, только здесь воздух был чуть прохладнее, свежее. На подоконнике, среди теней от уличных фонарей, одиноко примостилась маленькая фигурка кота, небрежно вылепленная из глины — явно детская, неуклюжая работа, полная искренности, — а рядом в ряд выстроилась пара кактусов в одинаковых, тоже глиняных горшках. Шиын потянулась к пульту — старому, с почти стертыми надписями на кнопках — и начала методично переключать каналы, пока на экране не замерло что-то невнятное, транслирующее тихую, едва слышную музыку. Из кухни доносился ритмичный стук тарелок друг о друга и шум льющейся воды. Гонёп там, похоже, решил устроить настоящую «генералку» всей утвари, судя по тому, с каким усердием и как долго он возился . Хёну сидел, поджав под себя ноги, и рассеянно смотрел на экран, но мысли его витали совсем в другом месте. Он прислушивался к каждому звуку: как в коридоре чуть слышно скрипнула половица под тяжелой поступью Гонёпа, как за окном проехала одинокая машина, с шипением разбрызгивая лужи, и как Шиын, устроившись совсем рядом, начала увлеченно рассказывать ему про свои кактусы, то и дело поправляя складки на покрывале, даже не ожидая от него ответа. Шиын вдруг замолчала на полуслове и, прищурившись, посмотрела на Хёну. В тусклом свете телевизора её глаза блестели, как два темных камешка. Она потянулась рукой к его рукаву худи — тому самому, который закрывал ему кисти — и потрогала ткань, внимательно изучая текстуру. — А у тебя пальцы такие длинные, как у пианиста, — внезапно пробормотала она, совсем не по-взрослому перескакивая с темы кактусов. — Только немного дрожат. Ты всё еще боишься, да? Оппа говорит, что когда кто-то дрожит, ему надо дать чего-то теплого в ручки. Хёну невольно посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Действительно, легкая дрожь не унималась, но теперь она была не от страха, а от какого-то странного, непривычного спокойствия, которое пугало его сильнее, чем стресс. — Я не боюсь, Шиын-а, — тихо ответил он, чувствуя, как голос слегка хрипит. — Просто... у вас тут так хорошо. У меня дома совсем по-другому. Шиын звонко хихикнула, прикрыв рот ладошкой, словно сказала что-то смешное. — По-другому? Это как? Там что, нет вкусного риса и даже пушистых котиков из глины? — она ткнула пальчиком в сторону кактусов. — Оппа мне рассказывал, что в больших домах всегда холодно, потому что там много пустого места. Как будто дом обиделся, что в нем никто не смеется, и решил заморозить всё внутри. Хёну опешил от такой детской, но пугающе точной метафоры. Он представил свою стерильную комнату с холодными стенами и понял, что Шиын попала в самую точку. — Наверное, ты права, — прошептал он, глядя, как она с интересом разглядывает его лицо, изучая каждую черточку. — Ты не грусти, — Шиын вдруг подалась вперед и легонько хлопнула его ладошкой по коленке. — У нас тут мало места, зато всё живое. Смотри, — она указала на кактус, который был чуть выше остальных. — Это «Ёжик». Он колючий, как наш оппа, когда с работы приходит, но если его полить и сказать доброе слово, он иногда выпускает такие смешные цветочки! Ты когда-нибудь видел, как цветут колючки? Хёну улыбнулся. Улыбка получилась неуверенной, но настоящей. — Нет, не видел. Расскажешь, как это происходит? — Ой, это вообще секрет! — она сразу округлила глаза, будто собиралась раскрыть государственную тайну. — Сначала он долго-долго думает, потом сидит такой важный, а потом вдруг — пунь! — и маленький бутончик вылезает, будто подглядывает. Очень смешно. Она чуть наклонилась ближе и уже тише добавила: — Можешь потом ещё прийти и сам его полить. Только осторожно, ладно? С ним надо ласково, как с принцессой разговаривать, а то он обидится и больше не зацветёт. Хёну на секунду замер, а потом тихо усмехнулся, глядя на её совершенно серьёзное лицо. — Ладно, договорились. Постараюсь не обидеть вашу принцессу. Гонёп вошел в комнату тихо, почти бесшумно, вытирая руки о те же серые треники. От него пахло лимонным средством для мытья посуды и какой-то пронзительной свежестью — будто он не просто вымыл тарелки, а выдраил раковину до того состояния, что в ней можно было разглядеть собственное отражение. В комнате горел только приглушенный ночник в дальнем углу, заливая пространство мягким, почти медовым светом. Этот свет выхватывал из темноты нехитрую, но уютную обстановку: старый книжный шкаф, где пожелтевшие корешки стояли вразнобой, стопку журналов на стуле и плакат на стене, края которого давно отошли от обоев и теперь смешно, по-стариковски загибались. Шиын уже спала. Она свернулась калачиком прямо здесь, на диване, подложив ладонь под щеку, как делают только дети, когда чувствуют себя в полной безопасности. Дышала она ровно, тихонько причмокивая во сне. Хену сидел рядом, стараясь даже не дышать глубоко, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину. Плечи до сих пор были напряжены, руки неподвижно лежали на коленях, а взгляд был прикован к экрану, где без звука мелькали какие-то кадры, создавая на стенах призрачные тени. Гонёп подошел ближе, ступая по коврику мягко. Он наклонился к сестре, и его лицо на мгновение смягчилось, потеряло свою привычную твердость. — Ну вот, — прошептал он едва слышно, скорее для самого себя, чем для Хёну. — Опять уснула раньше времени. Наверное, день сегодня был слишком длинным, вымоталась вся. Он чуть приподнял одеяло, которое съехало с плеча Шиын, и бережно, с какой-то нежностью поправил его, подтыкая края. Потом, выпрямившись, посмотрел на Хёну, который всё ещё выглядел немного потерянным в его вещах. — Сейчас я перенесу её к себе, в комнату, — так же шепотом сказал он,указывая глазами на спящую сестру. — Там у нее кровать своя,специальная. Он потянулся к ней, собираясь аккуратно подхватить на руки, но Шиын, будто почувствовав это сквозь сон, недовольно заворочалась. Она нахмурила брови, смешно сморщив нос, и что-то невнятно забормотала, уткнувшись в мягкий ворс пледа. — Не-а… — пробурчала она, не открывая глаз и словно отгоняя назойливый сон. — Никуда не пойду. Я тут… тут хорошо. А вы с Хёну-оппой идите к тебе. В комнату. Идите… Гонёп замер, нависши над диваном в нерешительной позе. Он бросил быстрый, растерянный взгляд на Хёну, а потом снова на сестру. Та уже окончательно провалилась в сон, даже не осознавая, какую бомбу только что подложила под этот вечер. Было ли это случайное бормотание или её маленькая, детская хитрость — кто теперь разберет? Но в тишине комнаты её слова повисли тяжелым, плотным облаком, от которого перехватило дыхание. Хёну почувствовал, как к лицу снова приливает жар, и даже в полумраке почувствовал, как горят уши. Он сидел на самом краю, боясь пошевелиться, и смотрел на Гонёпа. Тот медленно разогнулся, глубоко вздохнул, и в его глазах, темных мелькнуло что-то странное — смесь удивления, легкого мужского смущения и какой-то новой, неожиданной решимости. Он аккуратно подоткнул плед под ноги сестры, чтобы ей не дуло, и отошел от дивана на пару шагов, словно освобождая пространство. — Ну, что скажешь? — так же тихо, почти вкрадчиво спросил он, не сводя с Хёну взгляда. — Она упрямая, как осел, когда спит. Если что-то в голову вбила, бесполезно спорить. Он молча кивнул в сторону коридора, накинул на плечи сестры запасной плед, лежавший в кресле, и, не оглядываясь, уверенным шагом направился к своей комнате. Хёну помедлил секунду, бросил последний взгляд на спящую Шиын, которая уже вовсю посапывала, уткнувшись носом в подушку, и поплелся следом. Комната Гонёпа оказалась крошечной — еще меньше кухни. Сразу у порога в нос ударил насыщенный запах мужского одеколона, смешанный с чем-то сухим, бумажным,будто здесь хранилась целая библиотека . Первое, что бросалось в глаза — это порядок, который граничил с чем-то фанатичным. На рабочем столе всё лежало строго по линеечке: карандаши в стакане, монитор протёрт до зеркального блеска, даже стопка тетрадей была выровнена по краю столешницы. На стене над кроватью висел старый постер с каким-то спортивным автомобилем, края которого немного пожелтели от времени, а под окном стоял узкий шкаф, дверца которого была чуть приоткрыта — оттуда виднелась аккуратно сложенная стопка футболок. Посреди комнаты стояла кровать, застеленная простым серым покрывалом, на котором не было ни единой складки. Гонёп закрыл за ними дверь, и стало совсем тихо. В комнате было прохладно, потому что окно было приоткрыто на зимнее проветривание, и с улицы доносился приглушенный шум города, который к ночи почти затих. Он прошел к кровати, сбросил с неё подушку-валик и приглашающим жестом указал на неё. — Ложись здесь, я постелю на полу, — сказал он, присаживаясь на край кровати и стягивая с себя футболку. — У меня есть запасной матрас, он тонкий, но нормальный, я на нем иногда сплю, когда за уроками засиживаюсь. Хёну замер, наблюдая за этим движением — за тем, как ткань скользнула по плечам, обнажая крепкую, загорелую кожу. Он стоял посреди комнаты, не зная, куда деть свои онемевшие руки, и разглядывал детали : обычные часы-будильник с треснувшим стеклом, банку с витаминами, у которой этикетка была оторвана наполовину. На подоконнике лежали ключи, пара мелочи и зажигалка, хотя Хёну ни разу не видел, чтобы Гонёп курил. Все выглядело настолько обыденно и по-настоящему, что мальчик даже немного расслабился. Гонёп полез куда-то под кровать, с кряхтением вытащил свернутый в рулон матрас и принялся расстилать его прямо на линолеуме, втискивая в узкий зазор между шкафом и кроватью. Он делал это не торопясь, тщательно расправляя каждый уголок, чтобы не осталось ни одного бугра. Хёну наблюдал за его широкой спиной, на которой под тусклым светом лампы перекатывались мышцы, и чувствовал, как внутри нарастает странное напряжение. Гонёп поднял голову и посмотрел на него снизу вверх. Во взгляде читалась усталость, смешанная с тем самым спокойствием, которое он держал весь вечер. Он молча сел на пол, прислонившись спиной к кровати, похлопал ладонью по краю матраса, словно без слов говоря: не стой там, иди сюда. — Шиын не любит, когда в гостиной кто-то еще спит, она начинает переживать, что ей нужно постоянно выглядеть опрятно, даже если она спит. А тут… тут просто спокойнее, — он ненадолго замолчал, а потом добавил уже тише: — Да и мне так проще. Хёну подошёл и присел на кровать, свесив ноги вниз. Он чувствовал, как от матраса и покрывала всё ещё исходит тепло, оставшееся от Гонёпа — и тот самый запах мужской кожи, который Хёну уже знал почти наизусть. Никто из них не спешил ложиться. Они просто сидели в этой густой тишине: Гонёп — на полу, прислонившись спиной к кровати, Хёну — чуть выше, почти над ним. За стеной в соседней квартире негромко бубнил телевизор, а по подоконнику всё ещё ритмично постукивали редкие капли почти закончившегося дождя. Хёну невольно опустил взгляд ниже — на Гонёпа. Он был без футболки и в полумраке его широкие плечи, крепкая спина и четко очерченные мышцы груди казались чем-то реальным. На коже поблескивала крошечная капля влаги — то ли от духоты, то ли после долгого дня, а на левом предплечье, прямо над локтем, виднелся небольшой, тонкий шрам, который Хёну заметил впервые. Всё это — эта теснота, этот полумрак, эта близость — казалось одновременно невероятно правильным и пугающе запретным. Внутри закипело странное упрямство. Всё, что случилось сегодня — площадка,их слова, этот дождь — не могло закончиться так просто тем, что они лягут в разных углах комнаты, словно ничего и не было. Хёну медленно сполз с кровати, опускаясь на колени прямо на ковер, рядом с Гонёпом. Он не сводил с него глаз, чувствуя, как пульс бешено колотится где-то в горле. — Нет, — сказал он, и голос прозвучал неожиданно твердо, без тени сомнения. — Давай… давай вместе. После всего, что между нами произошло, мы будем вести себя так? Он замолчал, оглядываясь по сторонам, будто ища подтверждения своим словам в этих обшарпанных стенах. — Ну, в смысле… мы что, будем теперь делать вид, что ничего не случилось? Будем вести себя так, будто мы просто одноклассники, которые решили переночевать? Он протянул руку и нерешительно, едва касаясь кончиками пальцев, провел по его плечу. Кожа была горячей и от прикосновения к его голому торсу по телу Хёну пробежала резкая волна дрожи. — Мне это не нравится, — добавил он тише, опуская взгляд на свои сцепленные руки. — Не хочу, чтобы так было. Не хочу «матрасов на полу» и «диванов в гостиной», если это значит, что мы просто будем молчать до самого утра. Гонёп замер. Он сидел, опираясь спиной о жесткий край кровати, и смотрел на Хёну своим привычным, тяжелым взглядом, в котором сейчас, однако, проскальзывала какая-то почти растерянная нежность. Он медленно поднял руку, и его пальцы — широкие, с едва заметными шрамами — накрыли ладонь Хёну. Он не просто коснулся, он перехватил её, крепко сжимая, словно проверяя, не мираж ли это, не плод ли воображения, вызванный усталостью. — Ты серьезно? — спросил он,и в его голосе проскользнула хрипотца, низкая, вибрирующая где-то в самой груди. — Более чем, — отозвался Хёну, чувствуя, как внутри всё дрожит, как под ногами разверзается бездна, в которую хочется упасть. Он резко, почти порывисто поднялся на ноги. Не разрывая зрительного контакта — этот вызов, эта честность были важнее слов, — он ухватил Гонёпа за запястье. Его пальцы плотно обхватили кость, и с силой, вложив в движение всю накопившуюся за день тоску, потянул его на себя. Гонёп, не ожидавший такой прыти, не сопротивлялся; он подался вперед, затягиваемый с пола прямо на кровать. Пружины под ними глухо скрипнули, и они оба рухнули на серое покрывало в густой, сгущающейся тишине комнаты, где единственным звуком стало их рваное, сбившееся дыхание. Они оказались в путанице конечностей, в беспорядочном клубке тел. Серое покрывало, сбитое в сторону, обнажило прохладную простыню, но Хёну не чувствовал холода — он чувствовал лишь жар, исходящий от Гонёпа. Хёну оказался сверху, прижимая его к матрасу своим весом, своей решимостью. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавесках, рисуя на их телах тонкие, призрачные полосы. Хёну опустил ладони на грудь Гонёпа. Кожа была сухой, горячей и такой твердой — под пальцами перекатывались тугие жгуты мышц. Хёну на секунду замер,не веря, что может так запросто её касаться.Он медленно провел пальцами по выступающим ребрам, чувствуя, как под каждым движением, как под прикосновением к струнам, вздрагивают мышцы. Сердце Гонёпа под его ладонью стучало отрывисто, мощно, с таким бешеным ритмом, будто оно пыталось пробить грудную клетку и вырваться на свободу. — Ты… — прошептал Хёну, не в силах закончить, не в силах оторваться от этого ощущения пульсирующей жизни под своими руками. Гонёп не ответил. Его руки тяжелые,крепкие легли на талию Хёну, крепко сжимая, вминая его в себя до последней возможной точки соприкосновения. Он подался вверх, сокращая расстояние, и их губы встретились. Это было совсем не так, как там, в уборной школы : сейчас не было спешки, лишь тягучая, почти болезненная, глубокая нежность. Гонёп целовал его медленно, пробуя на вкус, тщательно, поглаживая большим пальцем скулу, словно изучая ландшафт, который теперь принадлежал только ему. Хёну выдохнул прямо ему в губы, чувствуя, как по венам разливается жар. Он сильнее прижался к нему, запутываясь пальцами в коротких волосах на затылке Гонёпа, и тот издал тихий, низкий, гортанный звук, который отозвался вибрацией в их телах. Хёну чувствовал, как грудь парня вздымается под его ладонями, как каждое движение вызывает ответную реакцию — он приподнимался навстречу, не желая упускать ни единого миллиметра этой близости. Поцелуй углубился, став жадным, но сохраняя удивительную, почти бережную аккуратность. Хёну водил ладонями по плечам, по линии ключиц, чувствуя, как кожа мелко дрожит в ответ. В комнате стало душно, воздух, казалось, стал плотным и густым, насыщенным запахом разогретой кожи и их общего дыхания. Гонёп перевернулся, не разрывая поцелуя, и теперь уже он оказался сверху, накрывая мальчика своим весом, надежно и уверенно. Его рука, жесткая, с огрубевшими от баскетбола мозолями, скользнула под худи, едва ощутимо, почти дразняще касаясь кожи на боку, и Хёну невольно выгнулся, вжимаясь в него еще сильнее. Гонёп чуть отстранился, тяжело, со свистом втягивая воздух. Его волосы растрепались, пара темных прядей прилипла к влажному лбу, и он выглядел совершенно иначе — не тем замкнутым, вечно хмурым парнем,а кем-то до боли родным, уязвимым, сбросившим свою броню. Хёну приподнялся на локтях, не убирая ладоней с его горячей кожи. Он залюбовался его лицом — густыми, разлетными бровями, которые сейчас были слегка нахмурены, длинными, темными ресницами и тем, как странно, почти красиво тени играли на его острых скулах. Он медленно, едва касаясь подушечками пальцев, провел по линии его брови, от переносицы к виску, прослеживая этот изгиб, словно запоминая его навсегда. Гонёп замер, глядя на него снизу вверх, и уголок его губ дернулся в слабом, почти растерянном вопросе. — Ты чего? — тихо спросил он, его голос прозвучал низко, бархатно, почти интимно в этой тишине. Хёну улыбнулся — искренне, чисто, без всякой задней мысли, просто потому что не мог иначе. — Ты симпатичный, — ответил он так просто, будто констатировал факт, такой же обычный, как сказать «на улице дождь». Тот на секунду опешил. Его глаза округлились от такой неожиданной прямоты. А потом вдруг негромко, как-то смущенно хмыкнул, прикрывая лицо ладонью, и в этом жесте было столько непривычной, почти мальчишеской неловкости, что мальчик почувствовал, как сердце внутри окончательно тает. Хёну тихо рассмеялся, осторожно коснулся его запястья и мягко отвёл руку от лица. — Не прячься, — почти шёпотом сказал он, наклоняясь ближе. — Я серьёзно. Гонёп замер, глядя на него снизу вверх, и на секунду будто вообще перестал дышать. Взгляд стал тише, собраннее — как у человека, который внезапно не знает, что делать дальше. Пальцы на его талии чуть ослабли, но он не отстранился. Хёну медленно провёл большим пальцем по его скуле, чувствуя под кожей напряжение. Потом чуть повернул его лицо к себе, осторожно, почти бережно, не давая снова спрятаться за привычной неловкостью. — Хёну… — начал Гонёп, но договорить не успел. Хёну поцеловал его сам. Без спешки — сначала только коснулся губ, будто проверяя, можно ли. Но уже через секунду внутри что-то сорвалось, и поцелуй стал глубже, настойчивее. Гонёп выдохнул ему прямо в рот, будто давно держал это в себе, и ладони сразу крепче легли на его талию. Хёну почувствовал, как одна из рук скользнула под худи — медленно, горячо, по голой коже спины. От этого прикосновения по телу прошла дрожь, резкая, почти болезненная. Он невольно подался ближе, сам не замечая, как сильнее сжал пальцами его плечи. Гонёп целовал уже иначе — не осторожно, а так, будто наконец перестал себя сдерживать. Его губы скользнули по линии челюсти, к скуле, задержались там, и лёгкий укус заставил Хёну резко втянуть воздух. — Ммх… Голова сама чуть откинулась назад, открывая больше пространства, дыхание сбилось. Пальцы Хёну беспорядочно скользнули по голой спине парня — то ли удерживая, то ли пытаясь успокоить их обоих. За стеной всё ещё тихо бубнил телевизор. В соседней комнате спала Шиын. Эта мысль вернула его на секунду в реальность. — Гон-ёп… — выдохнул он совсем тихо, почти в самые губы, когда тот снова потянулся к его шее. — Тише… нельзя здесь… Голос звучал слабо и совсем неубедительно, особенно потому, что сам Хёну тут же снова притянул его ближе. Гонёп только коротко усмехнулся куда-то ему в кожу — тихо, хрипло — и снова поцеловал, медленно, глубоко, будто нарочно проверяя, сколько ещё Хёну выдержит, прежде чем окончательно перестанет думать. Они целовались долго, лениво, с паузами на тяжёлое дыхание, на короткие взгляды в полумраке, на неловкие, почти смешные попытки сделать вид, что ещё можно остановиться. И в какой-то момент, устав бороться то ли с собой, то ли с этой ночью,они выдохнули, заставляя себя отстраниться, хотя каждая мышца в теле протестовала против этого вынужденного спокойствия. Еще несколько долгих секунд они просто лежали, впитывая друг друга, пытаясь превратить этот пожар в нечто более тихое, безопасное. И наконец, медленно перекатились на бок, а затем и вовсе легли на спину, глядя в белесый потолок, на котором кое-где отклеивались обои.В комнате царил полумрак, освещенный лишь тусклым, холодным светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь узкую щель в занавесках, и от этого всё вокруг казалось слегка нереальным, словно они заперты в каком-то застывшем кадре из старого кино. Гонёп первым протянул руку вверх, растопырив пальцы, словно пытаясь поймать этот ускользающий свет. Хёну повторил движение, и их ладони встретились в воздухе — сначала робко, а потом они сцепили пальцы, невольно сравнивая, чья рука крупнее и шире. Ладонь Гонёпа была ощутимо больше, с грубой кожей на костяшках и короткими, жесткими линиями жизни, тогда как пальцы Хёну выглядели тоньше, бледнее, почти хрупкими на фоне его уверенного захвата. — Смотри, — Хёну поднял их сцепленные руки повыше, к самому потолку. — У тебя здесь шрам, — он указал большим пальцем на неровную белую полоску у запястья Гонёпа. — Откуда это? Гонёп лениво повернул голову, глядя на их переплетенные руки. — Да так, — он хмыкнул, и в этом звуке было больше иронии, чем горечи. — В детстве, когда еще жили в старом доме, решил поиграть с отцовским инструментом, пока никто не видел. Металл был острый, как бритва. До сих пор помню, как орал на весь двор, когда увидел кровь. А у тебя что? — он перевел взгляд на запястье Хёну, где виднелось небольшое, чуть сморщенное пятно, след от старого, забытого ожога. Хёну чуть сжал его пальцы, чувствуя, как тепло Гонёпа передается ему через ладонь. — О, это совсем глупо. Мы с матерью готовили ужин, я хотел помочь, подсобить, но случайно опрокинул кастрюлю с кипятком. Ожог остался, но зато теперь я аккуратнее с плитой. Хотя, как видишь, иногда всё равно получается… ну, как сегодня на площадке. Вляпаться — это моё второе имя. Они лежали плечом к плечу, их дыхание постепенно выравнивалось, становясь общим, ритмичным. Хёну продолжал разглядывать его ладонь, изучая каждую линию, каждый сгиб, каждый мелкий мозоль. Это было так странно — видеть человека, которого знаешь по последней парте класса как «того самого парня», вот так: без масок, без поз, изнутри, со всеми этими мелкими метками на коже, с историей, спрятанной в шрамах. — У тебя руки такие… надежные, — тихо пробормотал Хёну, не глядя на него, почти в пустоту. Гонёп снова тихо хмыкнул, но на этот раз в его голосе прозвучало что-то более глубокое, теплое. Он переплел свои пальцы с пальцами Хёну плотнее, так, что их руки стали казаться единым целым, и они оба замолчали, уставившись в потолок, где в свете фонаря танцевали тени от веток деревьев за окном. В доме стояла такая абсолютная тишина, что было слышно, как на кухне мерно, с натужным интервалом подкапывает кран, который Гонёп, видимо, не до конца закрыл, и этот звук, как метроном, отсчитывал время их странного, но такого правильного, выстраданного спокойствия. Хёну лежал тихо, вслушиваясь в мерное тиканье старого будильника с треснутым стеклом, что стоял на тумбочке. Тепло от их сцепленных пальцев казалось единственным якорем в этой полутемной комнате, единственной реальностью. Он легонько провел большим пальцем по загрубевшей коже на костяшках Гонёпа, собираясь с мыслями, которые крутились в голове, как вихрь. — Слушай... — голос прозвучал совсем тихо, едва слышно на фоне шума ветра за приоткрытым окном. — Раз уж мы заговорили о родителях... Прости, если это слишком личный вопрос. Ты можешь не отвечать, правда. Но... где твои? Он почувствовал, как рука Гонёпа в его ладони на долю секунды замерла, будто внутри него что-то внутри переключилось. Но он не вырвал пальцы, не отстранился — наоборот, сжал их чуть крепче, до побелевших костяшек. В комнате повисла пауза,нарушаемая лишь отдаленным, ленивым гулом редкой машины на мокром проспекте. — Умерли, — голос прозвучал на удивление спокойно, ровно, без всякого надрыва, без капли театральной трагичности. Просто констатация факта, с которым он жил так долго, что тот стал частью его самого. Он продолжал смотреть в потолок, лениво следя за тем, как качается тень от ветки, освещенная уличным фонарем. — Автоавария. Мне тогда было лет восемь, я только во второй класс пошел. А Шиын и вовсе малыхой была, года три, наверное. Она их даже не помнит почти. Хёну чуть повернул голову, разглядывая профиль Гонёпа в полумраке — четкую линию челюсти, глубокую тень под скулой. Тот даже не моргнул, его лицо оставалось спокойным, но в уголках губ застыла едва заметная, жесткая складка — след от боли, которую он когда-то загнал глубоко внутрь. — Был такой же ливень, как сегодня, — продолжил Гонёп, свободной рукой лениво потирая переносицу. — Возвращались вечером с работы. Отец не справился с управлением, машину занесло на скользкой трассе и вынесло на встречку. В общем... глупо и быстро. Хёну прикусил губу изнутри, не зная, что сказать. Дежурные соболезнования казались здесь какими-то фальшивыми, ненужными, оскорбительными в своей обычности. Он просто придвинулся на пару сантиметров ближе, сокращая расстояние, и крепче сжал руку Гонёпа, давая понять: я здесь. Я рядом. Гонёп коротко, криво усмехнулся, словно прочитав его мысли насквозь. — Нас должны были по детдомам раскидать, — он перевел взгляд на их сцепленные руки, лежащие между ними. — Каких-то близких родственников, готовых взять двоих детей, из которых одна еще под стол пешком ходит, не нашлось. У всех свои проблемы, свои жизни. Но... вмешались аджосси и аджумма. Ну, те, из лапшичной на первом этаже. Гонёп медленно опустил их руки обратно на кровать, укладывая свою ладонь и ладонь Хёну поверх своего живота — так, что Хёну чувствовал, как под пальцами поднимается и опускается его грудная клетка. — Они тогда только-только открыли свою забегаловку. Мы часто у них во дворе крутились, они нас знали. И они взяли над нами опеку. Добровольно. Выбили кучу бумажек, ходили по каким-то комиссиям, доказывали, что потянут, что не дадут нам пропасть. Самим тогда тяжело было, копейки считали, но нас забрали. Они нам почти как родные, если честно. Аджосси меня на велосипеде учил кататься и чинить всякое, возился как с сыном, а аджумма... она до сих пор каждый праздник тащит нам наверх контейнеры с едой, будто мы неделю голодали и сами себе рис сварить не можем. Если бы не они, нас с Шиын точно бы разделили. Гонёп замолчал, и в его голосе прозвучало столько скрытой благодарности, что Хёну почувствовал, как к глазам подступают непрошенные слезы. Он сжал его ладонь еще сильнее, чувствуя, что этот человек — этот замкнутый, вечно хмурый парень из школы — только что открыл перед ним дверь в самый сокровенный уголок своей души. В этой маленькой, пропахшей старыми книгами и терпким мужским одеколоном комнате вся эта история звучала как-то особенно пронзительно, почти до боли. На подоконнике тихо звякнули ключи, сдвинутые случайным сквозняком из щели в оконной раме. Хёну повернулся на бок, опираясь локтем о матрас, и посмотрел Гонёпу прямо в глаза. В полумраке его взгляд был непривычно распахнутым, влажным — глаза Хёну отчетливо блестели, отражая скудный свет ночника. Гонёп ответил на этот взгляд почти сразу. Его же глаза казались совсем темными, глубокими,без колючей отстраненности. В комнате стало совсем тихо; лишь убаюкивающий гул старого холодильника, доносившийся с кухни через приоткрытую дверь. Хёну приподнялся выше, опираясь на локоть, так что его волосы — мягкие, чуть растрепанные после всего произошедшего — на секунду коснулись плеча парня. — Аджосси Ли и аджумма... — негромко повторил он, впитывая каждое слово, размышляя об этом. — Это многое объясняет. Почему ты так себя ведешь, почему Шиын так... ну, спокойна, когда ты рядом. Они хорошие люди. Гонёп слегка повел плечом, поправляя сбившуюся простыню. Он явно не любил таких разговоров — долгих, обнажающих, выворачивающих душу наизнанку, — это было видно по тому, как он нервно, почти судорожно перебирал пальцами ткань на покрывале. — «Хорошие» — это слишком простое, какое-то плоское слово, — он хмыкнул, глядя куда-то в сторону окна, где за стеклом уныло темнели ветки тополя. — Они сумасшедшие, если честно. Кто сейчас берет под опеку двоих чужих детей, когда своих нет, и у самих денег в обрез? Аджумма до сих пор считает, что если я не надену шапку в октябре, у меня тут же воспаление легких начнется, как будто мне пять лет. А аджосси... он мне до сих пор не доверяет ремонт проводки, хотя я в этом разбираюсь получше него. Но, знаешь... я им благодарен. Это единственная причина, почему мы с Шиын не стали теми, кем могли бы стать на улице. Гонёп медленно перевел взгляд обратно на Хёну. В его глазах отражался мягкий, теплый свет ночника, и эта близость — такая тактильная, честная, лишенная всякой суеты — казалась Хёну чем-то почти запретным, но в то же время единственно правильным из всего, что случалось с ним в жизни. Он вдруг пронзительно понял, что знает этого человека не как «того самого парня из класса», а как того, кто прошел через кучу дерьма, но сохранил эту странную, тихую, глубокую привязанность к людям, которые его когда-то вытащили из бездны. Хёну опустил руку на его плечо, чувствуя под пальцами напряжение мышц, которое никак не хотело уходить — оно засело где-то глубоко, словно привычка постоянно ждать удара. — Значит, ты теперь пытаешься быть таким же «опекуном» для Шиын? — спросил Хёну, сам не зная, откуда пришла эта мысль — она просто возникла, как озарение. Гонёп нахмурился, словно это сравнение показалось ему слишком тяжелым, странным. — Я просто... я не хочу, чтобы она чувствовала себя как-то иначе, чем другие. Она же не виновата в том, что случилось тогда. Если мне нужно быть для неё кем-то вроде щита, я буду им. Но иногда... иногда я просто хочу, чтобы она была обычной девчонкой, которая просит у меня денег на мороженое или жалуется на скучные уроки, а не на то, что ей сложно куда-то проехать. Он помолчал, слушая собственное дыхание, а потом, неожиданно для Хёну, снова переплел их пальцы, прижав сцепленные руки к своей груди, прямо там, где чувствовался ритмичный, сильный стук сердца. В комнате было прохладно, одеяло уже давно сползло на пол, но Хёну не хотелось тянуться за ним. Ему нравилось это ощущение — прохладный воздух, тепло чужого тела и абсолютная, звенящая тишина, в которой не нужно было притворяться ни на секунду. На столе Гонёпа, рядом с аккуратно сложенными в стопку тетрадями, лежала забытая с вечера ручка — обычная, самая дешевая, с синим пластиковым колпачком, который был местами искусан зубами. Хёну засмотрелся на эту мелочь, думая о том, сколько таких незначительных деталей наполняют жизнь каждого человека, и как мало мы на самом деле знаем о тех, с кем каждый день сидим за соседними партами. Гонёп вдруг зашевелился, словно его осенило, и резко приподнялся на локтях. Он бросил быстрый взгляд на часы-будильник, чьи стрелки в темноте показывали глубокую ночь, и нахмурился. Его лицо сразу стало более собранным, даже слегка напряженным. — Черт, — тихо выдохнул он. — Слушай, уже светать скоро начнет, а ты… Ты ведь даже родителям не звонил, да? Они там, поди, на ушах стоят, весь район на ноги подняли.Мы же с тобой совсем из головы это выбросили, пока... — он запнулся, не договорив, но в воздухе повисло то самое, о чем они молчали. Хёну вздрогнул, осознав, насколько сильно он потерял счет времени. В этой тесной комнате мир словно сузился до размеров кровати и их двоих, и реальные проблемы остались где-то там, за порогом. Он уже открыл рот, чтобы что-то ответить, как вдруг тишину квартиры разорвал резкий, какой-то нервный вибрирующий звук — телефон на столе начал прыгать по дереву, как ошпаренный. Гонёп чертыхнулся, спрыгнул с кровати и босиком прошагал к столу. Экран телефона вспыхнул, освещая комнату голубоватым светом. Он глянул на дисплей, и его брови поползли вверх. — Это Джиу, — он быстро нажал на ответ и включил громкую связь, приложив палец к губам — жест, полный сосредоточенности. — Гонёп, слушай, ты Хёну не видел? — голос Джиу в трубке был взвинченный, почти на грани истерики. — Его дома нет уже чёрт знает сколько, родители на ушах стоят, уже, кажется, в полицию собираются идти. Ты вообще не в курсе, где он может быть? Если он у тебя — скажи, пожалуйста, мне хоть что-то придумать надо, я не вывезу этот допрос. Хёну замер, глядя на Гонёпа. Тот стоял посреди комнаты, подсвеченный снизу монитором, и выглядел так, будто решал уравнение с десятью неизвестными. Он на секунду встретился взглядом с ним, выдохнул и спокойно, ровно произнес в трубку: — Да, он у меня, — тон был такой уверенный, будто он каждый день отмазывал одноклассников. — Застрял из-за дождя, телефон намок, вот и не выходил на связь. Он чуть помолчал, слушая, что ему говорят в ответ. — Скажи, что он у одноклассника. Переждал грозу, потому что дороги размыло. Я его потом сам провожу, когда стихнет. Не накручивай их, всё нормально. В трубке снова что-то взволнованно затараторили, но Гонёп уже спокойно отнял телефон от уха, глядя в полумрак комнаты. Он сбросил вызов, не дожидаясь кучи вопросов, и кинул телефон обратно на стол. Тишина, которая вернулась в комнату, стала какой-то ватной, тяжелой. он медленно повернулся к Хёну, который всё ещё сидел на кровати, кутаясь в покрывало, как в броню. Он подошёл ближе и опустился на корточки прямо перед ним, так, что их глаза оказались почти на одном уровне. Взгляд у него стал серьёзнее, собраннее. — Ну, теперь всё известно, — сказал он тихо. — А теперь рассказывай. Твои родители... они вообще как? Реально будут ждать тебя с ремнем наперевес, или там всё намного глубже? Ты чего вообще не парился, что тебя всю ночь нет? У вас дома... ну, как вообще всё устроено? Хёну хмыкнул, откинулся на подушки и уставился в потолок, где в темноте едва проступали пятна от старых протечек. Он не собирался строить из себя жертву — в конце концов, люди со стороны сказали бы, что у него идеальная жизнь. — Да не, всё нормально, — спокойно ответил он, разглядывая свои пальцы. — Понимаешь, у меня как раз тот случай, когда «всё есть». Квартира в центре, нормальная школа, шмотки, деньги — всё, что надо. Отец вечно в делах, мать — в своих проектах, светских раутах, там вечно какие-то выставки... Они мне всё подарили, даже больше, чем просил. Только вот… — Хёну запнулся, потирая предплечье. — Только вот времени, ну, или желания заглянуть ко мне в комнату у них нет.. Что ж.. Он замолчал, вспоминая, как часто по вечерам в их доме стояла эта пустая тишина, от которой даже телевизор не спасал. — Им даже проще, что я где-то пропадаю. Если я не мелькаю дома, значит, всё по плану. А Джиу...— Хёну на секунду прикрыл глаза, — Ну, она привыкла за меня всё разруливать. Она вечно перестраховывается, потому что родители даже не сразу замечают, если я к ужину не прихожу. — Хёну на секунду запнулся. — Хотя, знаешь... я же знаю, что она заботится обо мне. Ну, по-своему, хоть и не показывает это никогда. Просто ворчит вечно, но выгораживает. .. А дома… там просто не сразу заметят, что меня нет. Не потому что им всё равно, а потому что у всех своя жизнь. Я как будто где-то между. Не мешаю — и уже хорошо. Гонёп слушал, не перебивая, только подался вперед, опираясь локтями на колени. — Значит... у них свой график, а у тебя — свой, — задумчиво протянул он. — Интересно. У нас дома, если я задерживаюсь хоть на десять минут, Шиын названивает так, будто случился конец света. А у тебя, выходит... полная свобода действий? Он потянулся к тумбочке, взял стакан с водой и отхлебнул, не сводя с Хёну взгляда. На его плече, прямо под ключицей, была маленькая родинка. Эта мелочь, как и всё остальное в этой комнате, казалась такой будничной и настоящей, что Хёну невольно улыбнулся. — Свобода — это слишком громко сказано, — он потянулся, разминая затекшие плечи. — Скорее, просто отсутствие интереса. Но сегодня... — он посмотрел на Гонёпа, — Сегодня мне это даже на руку. Хотя, честно? Я бы променял весь этот «комфорт» на лишний час вот такого вот обычного разговора.. с тобой,Пак Гонёп..***
Час пролетел незаметно, растворившись в гулком, утреннем безмолвии. В квартире стало совсем тихо — только на кухне, как проклятый, капал кран, да за окном начал просыпаться город. Где-то вдалеке загудел автобус, нарушая предрассветный покой. Гонёп уходил ненадолго — проверить Шиын. Хёну лежал, прислушиваясь к каждому звуку: как скрипнула половица в коридоре, как тихо, почти беззвучно щелкнула дверь в гостиную… Через пару минут всё стихло, и он вернулся. На пороге показался его силуэт — высокий, плечистый, почти черный на фоне серого света из коридора. Он всё еще был без футболки. На смуглой коже в полумраке играли тени, подчеркивая рельеф мышц на плечах, а маленькая капля пота, оставшаяся после того, как он наклонялся над кроватью сестры, блеснула на ключице. Он двигался плавно, даже как-то осторожно, словно боясь расплескать тишину своей «крепости». Хёну, который так и не сомкнул глаз, наблюдая, как первые серые лучи пробиваются сквозь жалюзи, приподнялся на локтях. Он следил за тем, как Гонёп подошел к окну и поправил занавеску, которая от ветра чуть отошла в сторону. — Ну... как она? — тихо спросил Хёну, прищурившись от света. Гонёп обернулся, его лицо в профиль казалось сейчас совсем суровым, но взгляд, упавший на Хёну, мгновенно смягчился. — Да спит, как сурок, — ответил он, подходя к кровати и опускаясь на самый край. — Даже ухом не повела, когда я заходил. Хёну перевел взгляд на его голые плечи. В комнате было прохладно — под утро отопление в панельках всегда выкручивали на минимум. Он невольно поежился, хотя был укрыт пледом, и… ну, не удержался: — Слушай, а тебе… тебе без футболки не холодно? Вон, мурашки по коже пошли. Гонёп удивленно посмотрел на свои руки, словно только сейчас заметил, что он вообще-то полуголый, и коротко хмыкнул, проводя ладонью по предплечью. Кожа у него была почти горячая, контраст с утренним воздухом был ощутимый. — Да нет, привык, — он пожал плечами, и мышцы на спине перекатились под кожей. — Тут в квартире всегда температура как в пещере. Я дома почти всегда так… ну, так свободнее. А ты что, замерз? Он не дожидаясь ответа, присел ближе, опираясь ладонями о матрас по бокам от Хёну. Близость его снова наполнила пространство вокруг них каким-то электричеством. Хёну видел каждую деталь: крошечную царапину на бедре, темную линию на шее, где кожа была чуть загорелее из-за того, что он часто ходил в майках. Он протянул руку, на этот раз увереннее, и коснулся его плеча, слегка сжимая смуглую, плотную кожу. — Просто странно, что тебе нормально, — пробормотал Хёну, чувствуя, как его собственные пальцы кажутся ледяными по сравнению с телом Гонёпа. — Я вот без теплого худи уже бы окоченел тут. Гонёп склонил голову набок, внимательно изучая его лицо. В этот момент за окном совсем посветлело, и в комнату хлынул бледный свет, отчего разговор стал еще более… личным. Он медленно накрыл руку Хёну своей, прижимая её к своему плечу — в этом жесте было столько чего-то простого, обыденного, что все лишние мысли из головы вылетели. Хёну медленно вел ладонью по его плечу, чувствуя под кожей твердость мышц, потом — дальше, к ключицам, где кожа была особенно гладкой и теплой. Он слегка сжимал пальцами это широкое плечо, словно проверяя на прочность, а потом переложил руку на его грудь, ощущая через пальцы ровное, спокойное биение сердца. Гонёп замер, дыхание стало чуть глубже, он смотрел на Хёну с таким выражением, которое сложно было расшифровать — не то изумление, не то какая-то скрытая нежность. Хёну поднял голову, чуть закусил нижнюю губу, и их глаза встретились. Он подался вперед, опираясь рукой на его шею, пальцы запутались в жестких, коротких волосах, и он словно повис на нем, оставляя между ними лишь несколько сантиметров. Гонёп среагировал мгновенно — его рука, тяжелая и надежная, легла на талию Хёну, притягивая того к себе еще ближе. Они снова коснулись друг друга губами — мягко, почти невесомо, с легким, едва слышным причмокиванием, как люди, которые не хотят торопить утро. В этом было столько детской простоты, что Хёну невольно усмехнулся прямо в поцелуй. Он слегка отстранился, заглядывая в лицо Гонёпа, и тихо произнес: — Знаешь… как-то всё у нас нетипично началось. В том туалете… — он запнулся, вспоминая, — совсем не так, как в фильмах, да? А теперь мы тут… нежимся, как будто ничего такого и не было. Гонёп прищурился, губы растянулись в довольной, слегка ленивой улыбке, и он, не отпуская талию Хёну, мягко качнул его к себе. — Просто кое-кто был слишком нетерпелив, — негромко ответил он, глядя на него с прищуром, в котором читался явный вызов. — Я-то был готов… ну, играть по правилам, но ты… ты сбил мне весь план действий тогда. Хёну фыркнул, картинно закатив глаза, хотя в глубине души его это бесконечно забавляло. — Ну да, конечно, — парировал он, насмешливо приподняв бровь. — Ты же прямо был против, Пак Гонёп? Прямо вот вообще не хотел, чтобы я к тебе прикоснулся? Не надо тут делать вид, что ты был «жертвой обстоятельств». Гонёп рассмеялся — коротко, тихо, так, что его плечи вздрогнули под ладонями Хёну. Он не стал спорить, вместо этого одним резким, но уверенным движением подхватил мальчика под спину и… уронил его обратно на кровать, накрыв своим телом. — Да я и сейчас не против, — прошептал он, нависая сверху и глядя прямо в глаза, прежде чем снова впиться в его губы поцелуем, в котором сквозило еще больше тепла. Они целовались, перебивая поцелуи тихим смехом, и в этом было столько искреннего, живого, что любая неловкость, которая могла возникнуть после такой ночи, просто испарилась, как утренний туман за окном. Хёну чувствовал, как его пальцы снова скользят по смуглой коже спины Гонёпа, изучая каждый изгиб, каждую линию, привыкая к этому ощущению близости, которое уже не казалось чем-то случайным. В комнате пахло приближающимся рассветом и их общим, спокойным дыханием, а где-то на улице уже начали хлопать двери машин и слышались голоса людей.
![ECLIPSE [з а т м е н и е]](https://assets.teinon.net/fanfic-covers/d_gEV5N5klBkzVhPapMJfXNv5Zl0FMoU2Z.webp)