Подснежник (возрождение и надежда)

Просыпается Иван с твёрдой убеждённостью, что не хочет видеть ни одну живую душу. Энергии нет, и без строгого надзора медсестры Иван позволяет себе ничего не делать. Помимо прочего, в лазарете ему каждый день наносили на шрамы мазь и массировали рубцы. Суён говорила, что без ухода кожа станет очень грубой и стянутой и может начать мешать некоторым движениям. И действительно, когда Иван поднимал левую руку, кожа натягивалась и сковывала амплитуду. Наверное, нужно попросить мазь и узнать, как заниматься рубцами самостоятельно. Но вместо этого он смотрит в потолок и изредка моргает, когда жжение в глазах становится невыносимым. Иван немного жалеет, что не забрал книги, но мысли о палате вызывают ещё большую усталость. Ему не хочется идти туда, говорить с людьми, отчитываться о пропущенных упражнениях. Когда желудок урчит в третий раз за последние десять минут, Иван морщится. Он не страдает из-за голода, ощущение пустоты в животе скорее приятное и знакомое, но булькающий звук раздражает. В который раз комната окидывается взглядом. Странно, что теперь это место, в котором он живёт. Что вообще теперь будет представлять собой жизнь? Ивана растили послушной игрушкой с красивой внешностью и чарующим голосом. Приятное глазу развлечение, которое однажды умрёт на сцене, исполнив последнюю песню. Когда-то давно, когда красное небо было наполнено сгорающими осколками небесных тел, а в руке лежала другая рука, Иван размышлял о иной жизни. Но Тилль не выбрал ни её, ни Ивана, конечно, не выбрал. И мысли о том будущем перестали посещать голову. С момента же, как он вышел на сцену в тот дождливый вечер, будущее перестало иметь смысл. Его просто не было. Но вот он здесь, живой и практически невредимый. Тилль рядом и, несмотря на возникшую между ними стену, относится к Ивану лучше, чем когда-либо. Вот только это совсем не радует. Ивану хочется сбежать, лишь бы не сталкиваться с этими гадкими ощущениями внутри. Следующие минуты — или часы? — Иван проводит, рассматривая импровизированное окно, как его назвал Тилль. Он приподнимается на коленях так, что лицо оказывается прямо у бумаги. Подушечки пальцев бережно скользят по сияющему небу. Иван не понимает, как Тиллю удалось передать свечение так точно и естественно. Пальцы проходятся по кронам деревьев, искрящейся линии воды. Он задерживает дыхание, когда начинает болеть грудь. Иван касается звёзд губами. Прислоняется лбом и закрывает глаза. Тилль. Тилль, Тилль, Тилль. Боже, как Иван благодарен, что он жив. Тилль действительно жив. Свободен. Учитывая то, как идеально он изобразил прекрасное небо, наверняка много раз наблюдал похожие картины вживую. Вдыхал аромат настоящих, живых цветов, касался травы и был обласкан солнечными лучами. Он вспоминает, как Тилль сказал, что продолжает существовать благодаря ему, будто Иван сделал выбор. Только никакого выбора не было. Из-за стука Иван дёргается и едва не падает на пол. Ручка двери медленно поворачивается. — Принёс тебе полотенце. Паста и щётка в верхнем ящике, если что. Проводить до мокрой точки? Вчера не успел показать. Иван молча смотрит на него, окидывая взглядом с ног до головы. Тилль снова в водолазке, из-под ворота торчат шрамы. Возникает желание вцепиться в них зубами. Тилль не возражает против взгляда и спокойно смотрит в ответ. Когда игра в гляделки заканчивается, Иван открывает ящик, в котором помимо щётки и пасты оказывается ещё бритвенный станок и коробочка с мылом. В основном отсеке футболка, две пары брюк, кофта с длинным рукавом, лёгкая куртка и нижнее бельё. Взяв всё необходимое, он следует за Тиллем. Несколько секунд они идут молча, и Ивана всё устраивает. Но Тилль решает начать разговор: — Тебе лучше? — А мне было плохо? Надутое выражение Тилля — одно из его любимых — на повзрослевшем лице стало выглядеть ещё забавнее, и у Ивана дёргается рука из-за желания ткнуть пальцем в щёку. Он решает не отказывать себе в этом удовольствии. — Не обязательно издеваться над теми, кто о тебе беспокоится, придурок. Иван не может сдержать пустой смех. Показав, как всё работает и поведав правило, согласно которому нельзя было проводить в душе больше десяти минут, Тилль уходит. Позже Иван находит его в своей комнате, а вместе с ним — оставленные в лазарете книги. — Суён попросила передать тебе мазь. И сменный комплект одежды. Перед тем, как Тилль говорит следующее, на лице проскальзывает намёк на нерешительность. Никто другой бы не заметил, думает Иван, и оттого становится спокойнее. По крайней мере, он на это надеется. — Ещё она показала, как помогать тебе со шрамами. Утром или вечером, когда тебе удобнее? Какая милая иллюзия выбора. Если бы спрашивал любой другой, Иван бы, наверное, не сопротивлялся. Но спрашивал Тилль. — Я могу справиться сам. — Можешь, но насколько качественно? И до всех ли дотянешься? Если ты не хочешь, чтобы это был я, можешь приходить в лазарет. По Тиллю видно, что он хочет быть тем, кто помогает. Чувствует вину? Иван задумывается. На самом деле, ему не особо нравились прикосновения большинства, но его никогда не спрашивали, можно или нет. Чаще всего его трогали работники, когда готовили к фотосессиям или выступлениям. Иногда — сегейны. В Анкете большую часть контактов удавалось избегать. Одни из самых безопасных прикосновений исходили от Мизи. Она всегда была прилипчивой, могла улечься сверху, забраться на спину, положить голову на живот, плечо или колени. Это не воспринималось как что-то приятное, но к плохому Иван бы эти моменты не отнёс. Если бы Мизи появилась сейчас перед ним, он бы первый поднял руки навстречу. Интересно, жива ли она? — Расскажи о Мизи. Ошеломлённый взгляд Тилля напоминает, что он не ответил на заданный ранее вопрос. Хм. Руки Тилля на нём? Непонятно, в ужасе ли Иван от этой концепции или жаждет её. — Вечером удобнее. Если так хочешь, можешь делать это сам. — Эм, ох. Да. Хорошо, — Тилль начинает мямлить, потерявшись. — И… Мизи, да? Губы Тилля поджимаются, но не от горя, больше похоже на смирение. Значит, жива. Но не здесь. — Я уверен, что она жива. Но мы не виделись с момента трагедии. И, знаешь… лучше не произноси её имя здесь. Вернее, со мной говори, что хочешь. Но не говори о Мизи ни с кем другим, хорошо? Неожиданно. Интересно, Иван когда-нибудь получит ответы на свои вопросы? Или издевательство крошками информации продолжится? — Трагедия? — Ах, блин, — Тилль взъерошивает волосы на затылке. — Мне нужно многое тебе рассказать, да?.. У меня всё ещё не совсем укладывается в голове, что ты здесь и ничего не знаешь. Не знаю даже, с чего начать. И как дозировать информацию, не вываливать же сразу всё. — Ну, было бы здорово узнать хотя бы что-то. — Так, — Тилль поднимается с кровати, хлопнув себя по коленям, — давай так. Сейчас пойдём позавтракаем, а то упустим свежую еду. Покажу тебе общую комнату, чтобы тебе было чем себя занять. А потом расскажу про трагедию. Идёт? Не меняясь в лице, Иван показывает палец вверх. В столовой оказывается куда больше людей, чем в первое её посещение. Пахнет жареными яйцами. Как и вчера, Тилль хватает Ивана за рукав и тянет за собой. — Доброе утро! Две порции, — Тилль показывает два пальца, будто его без этого не поняли, и оборачивается. — Есть компот, вода и чай. Компот? Иван кивает, а Тилль достаёт два уже наполненных стакана и с намёком смотрит в сторону протянутых кухаркой тарелок. Поблагодарив её, Иван осторожно берёт завтрак, пока Тилль шумит кучей столовых приборов. Они отыскивают свободный столик, но только с одним местом, поэтому Тилль отправляется на охоту. Спустя несколько секунд он уже стоит в обнимку с табуреткой, но не возвращается к Ивану, а говорит с обкрадываемой компанией. Он стал куда более открытым. В Саду Тилль общался преимущественно с Иваном. Реже с Мизи, ещё меньше с Суа, и совсем изредка с Акорном. Остальные избегали его, сам Тилль к ним тоже не тянулся. Он был закрытым и колючим, заикался и краснел, когда кто-то оказывал ему положительное внимание. Если кого-то поведение Тилля не отпугивало, этого кого-то отпугивал Иван. Вернее, использовал всё своё обаяние, чтобы переключить внимание с Тилля на себя, а потом грубо обрывал общение. Теперь Тилль сияет и ведёт себя так, будто нет ничего более естественного, чем находиться среди людей. Его смех почти не улавливается из-за общего шума, но для Ивана только он имеет значение. Вокруг множество людей, некоторые поглядывают на него осторожно, кто-то, наоборот, слишком пристально, но всё внимание Ивана приковано к Тиллю. Остальные лица представляют собой общее пятно. Наконец, разговор прекращается, и Тилль возвращается, держа над головой добычу. Только когда они оба устраиваются за столом, Иван обращает внимание на тарелку. Похоже на омлет, но не совсем. — Внутри обжаренный рис, — подсказывает Тилль и тянется за ложкой. Он рассказывает про распорядок: в какое время тут завтракают, обедают и ужинают, что можно найти и сделать самостоятельно и на что можно надеяться в перерывах. Иван слишком занят, думая об изменениях. Все эти люди уже находятся в устоявшихся взаимоотношениях с Тиллем, и вмешаться в них было бы сложно. Хотя, несмотря на то, что что-то в нём сопротивлялось, смотреть на такого Тилля было по-особенному приятно. Впрочем, на него всегда хотелось смотреть. Иван ничего не отвечает на монолог Тилля, и дальше они едят молча. Рисовый омлет оказывается немного странным, но не плохим, хотя Тилль явно от него без ума. Впрочем, он всегда обожал есть, неважно что. Иван бы не отказался от ещё одной порции компота. Возникает идея стащить остаток у Тилля, но в его стакане чай. Впрочем, ладно. Увернувшись от попытавшейся помешать ему руки, Иван допивает украденное. Гадость. Ни грамма сахара.

***

Общая комната, или комната отдыха, оказывается двухуровневым помещением. Потолок высокий, но пространство не сильно просторное. На первом этаже разбросаны на удивление удобные бесформенные мешки, если заставить тело расслабиться и принять нелепую позу. Сначала Иван попытался сесть как обычно ровно, из-за чего Тилль рассмеялся и показал, как надо. Вокруг этих мешков — несколько низких столиков, а чуть поодаль — шкафчики с настольными играми. — Иногда устраиваются игровые вечера, — говорит Тилль. — Довольно шумно, но весело. Если никто не начинает драку, по крайней мере всерьёз. Второй этаж вызывает куда больший интерес — он усеян книгами. Пара аккуратных шкафов и множество опасных стопок. Большая часть на первый взгляд кажется чем-то бесполезным, но лучше уж так, чем никак. Да и те книги, что принёс Тилль, были очень неплохи. Как раз такие Иван и любил. — Осмотрись немного, можешь взять себе, но желательно не держи их дольше пары недель. А я пока схожу в архив за материалами для рассказа. Думаю, показать некоторые моменты будет проще. Иван заинтересованно хмыкает. Даже не верится, что одной тайной станет меньше. Всё, чем он занимается с момента пробуждения — задаётся вопросами и не понимает. Одна из книг привлекает внимание. Он уже читал этого автора. Иван раскрывает её, глубоко вдыхает и сразу чувствует себя лучше. Запах книг действует успокаивающе и ассоциируется с тихими вечерами в прежней комнате. Унша часто баловал его книгами, и только ради этого Иван был готов исполнять роль послушной зверушки. Первые несколько страниц прочитываются легко и приятно. Пальцы подрагивают от волнения — ещё немного, и Иван бы сошёл с ума от однообразия. Прижав находку к груди, он рассматривает остальные корешки. Некоторые из них пустые — чтобы добраться до названия, сначала книгу нужно достать. Иван уже начинает тянуться к одной из таких, как дверь внизу приоткрывается и появляется макушка Тилля. — Пойдём? Или хочешь ещё тут побыть? И вот они снова у Ивана в комнате. На коленях Тилля лежит полная листовок и вырезок неглубокая коробка. Иван мало что видит, но всему своё время. Какое-то время они молча сидят напротив друг друга на его кровати. Иван не выдерживает первым. — Ну? — Думаю, с чего начать. — Не логично начать с момента, на котором обрываются мои знания? Последнее выступление. Ты ведь должен был выйти против Луки? Что произошло после того, как ты его победил? — О, тут такое дело, — Тилль неловко смеётся, — я, в общем-то… проиграл. — Ты что? Тилль перестаёт дурачиться и тяжело вздыхает. — Я был не в себе, ладно? Мой лучший друг буквально умер из-за меня несколько часов назад, выкинув что-то совершенно сумасшедшее, а все, кого я знал, были мертвы. Ко всему прочему, Урак вколол мне очередную дрянь. И ты видел, как грязно играл Лука против Мизи? Он выкинул со мной то же самое. — Лучший друг? — Иван наклоняет голову и в следующую секунду ловит лицом папку. Бросок, надо сказать, довольно безжалостный. Силу Тилль не сдерживал. Повезло, что в его руках была мягкая папка, а не, например, нож. — Господи, какой же ты урод. Иван, мы всегда были лучшими друзьями. Собираешься ты это признавать или нет, не имеет значения, потому что это факт. А теперь заткнись и слушай. Рассерженный голос ласкает его слух, яростный взгляд — душу. Иван скучал по такому Тиллю. Ожившее сердце сладко сжимается в груди. — Я случайно заметил в толпе Мизи, представляешь? Я был так рад увидеть её живой… Помчался к ней, но время вышло — я проиграл. Дыхание сбивается, хотя Тилль, живой, сидит прямо перед ним. — Они не стали стрелять? Снова это не предвещающее ничего хорошего выражение лица. Вместо ответа Тилль цепляет ворот водолазки и тянет вниз. Открывается ещё больше шрамов, но один выделяется серьёзностью. У Ивана нет слов. Он просто приоткрывает рот, как полнейший дурак, и смотрит на след от выстрела. В шею.  С Иваном разобрались. А Тилль-то как вообще выжил?  И — боже — если бы он был чуть менее удачлив…  — Так, дыши, — голос Тилля совсем рядом, он подсаживается ближе и обхватывает его лицо. — Я жив. Сейчас всё хорошо, слышишь? Давай, глубокий и медленный вдох. И такой же выдох.  Прикосновение обжигает, и Иван растворяется в ощущении обнимающих его лицо рук. Контроль над дыханием как всегда помогает, ему удаётся успокоиться.  — Ненавижу тебя, — выдыхает Иван.  Тилль улыбается. Хочется, как в детстве, накинуться на него с кулаками, чтобы стереть эту понимающую улыбку и окрасить рот кровью разбитых губ. Теперь они сидят ближе. Колени соприкасаются, прикосновение его заземляет.  — Больше я ничего не помню с той ночи. Вернее, есть один расплывчатый момент. Плачущее лицо Мизи. Я был уверен, что умираю, потому что захлёбывался кровью и уже почти ничего не видел. Но, как видишь, выжил. Дальше уже могу рассказать только со слов ребят. И показать разные бумажки, но там не всему можно верить.  Пока Тилль продолжает рассказ, Иван невидяще смотрит на их ноги. Он старается думать не об истекающем кровью Тилле, а о тепле его кожи. Сфокусироваться на настоящем.  Прошлую лидершу сопротивления застрелили, когда она прикрыла собой Луку. Мизи выстрелила Исааку в бедро и отобрала устройство контроля. С помощью него запустила ракету с данными прямо на сцену, тем самым разрушив план, на воплощение которого были потрачены годы. Всё было в огне, повстанцы покидали сцену. И тут снова появилась Мизи, вцепилась в Исаака и умоляла забрать Тилля с собой.  Потому что его сердце билось.  И Мизи узнала об этом совершенно случайно.  Если бы… Если бы она не заметила. Если бы его не забрали… Снова приходится делать медленные, глубокие вдохи и выдохи. То, что Тилль жив — череда безумной удачи. Иван не знает, кого благодарить.  И да, теперь понятно, почему не следует произносить имя Мизи — у повстанцев с ней свои счёты. Иван всегда видел в ней бомбу замедленного действия и, по секрету, взрыв вышел волнующим. Жаль он его не видел. Тилль показывает листовки с фотографиями огня, сцены. И те, на которых Мизи называют ведьмой. Проклинают, желают гореть, обвиняют во всех грехах. Честно говоря, выслушав детали плана, Иван не понимает, на что надеялись все эти люди. Должно быть, «надежда» — ключевое слово. Они надеялись и верили в некий великий план, потому что больше было не во что. А Мизи стала удобным объектом для вымещения накопившегося злого отчаяния.  А ещё они все в розыске. Что Тилль, что Мизи. Что лидеры сопротивления.  Иван берёт листовку с Тиллем.  — Что, заинтересовало вознаграждение? — Тилль ухмыляется, и эта улыбка делает с Иваном что-то. — Так и быть, можешь оставить. Их куча расклеена по улицам. Я теперь своего рода знаменитость.  Всё-таки надо ему врезать. Но раздаётся стук в дверь, смех Тилля и планы Ивана прерываются.  — Тилль?  — Это Исаак, — он хмурится и встаёт с кровати. — Да, я здесь!  Пальцы осторожно касаются того места на ноге, которое всё ещё хранит остатки чужого тепла. В голове мелькают фрагменты произошедшего после его «смерти», пока рядом заняты разговором. Их голоса отдаляются и вскоре вовсе пропадают.  Засыпая, Иван не знает, испытывает ли облегчение или разочарование из-за того, что Тилль не вернулся, чтобы позаботиться о его шрамах.