Подснежник (возрождение и надежда)

У двери Иван находит записку, из которой узнаёт — Тилль на поверхности. Поэтому всё утро и большую часть дня он оказывается предоставлен сам себе. Завтрак пропускается, зарядку он делает, но лёжа, как когда только начинал идти на поправку. И даже так она утомляет. Что спасает — так это книги. Дочитав старые, Иван берётся за выбранную вчера. Помимо того, что истории позволяют ему чувствовать, они ещё и полностью переключают на себя внимание. Приятно и то, что чувства — не его, так что сам Иван пропадает. И это помогает не сойти с ума. Всегда помогало. От жажды во рту сухо и липко, из-за этого ближе к середине дня всё-таки приходится неохотно выползти из комнаты. А потом возвращается Тилль. С цветами. Их немного, но они разные и живые. Маленькие, слабые, они аккуратно уложены в стакан. Иван наблюдает, как он проходит мимо и ставит их на комод. На лице гордая улыбка. Когда Иван подбирается ближе, чтобы рассмотреть каждый, провести по нежным лепесткам пальцами, Тилль присаживается рядом. — Ты очень быстро восстанавливаешься, знаешь? Были опасения, что ты вообще не сможешь ходить, потому что столько лет провести без движения… Обычно после такого не восстанавливаются. Отвратительно признавать, но нам дико повезло, что сегейны использовали свои технологии. Не уловив смысл разговора, Иван молчит. Видимо, Тилль видит вопрос в его взгляде, поэтому сразу переходит к сути. — Хочешь выбраться отсюда? Прогуляться по поверхности? Пальцы, до этого аккуратно поглаживающие маленький лепесток, сжимаются, отчего тот рвётся. Иван смотрит на раненый цветок и мысленно повторяет, как в детстве: «Не унывай». Не из жалости — из воспоминаний. Они тогда вдвоём склонились над сломанным цветком. Закончилось тем, что Тилль разозлился из-за того, что Иван назвал его неудачником без друзей, и ударил. Не унывай, не унывай. — Не унывай, — шепчет рядом Тилль. Иван поджимает губы. — Да, я бы хотел.

***

Как оказалось, есть несколько выходов. Ближайший над ними выходит в лес. Что удивительно, сегейны следят только за крупными городами, где разжились сами. Ещё сильнее поразило, что существует множество небольших городков, где люди живут относительно спокойно. О стабильности речь не идёт — периодически к ним наведываются и могут кого-то забрать. И существует риск, что в любой момент место окажется захвачено. На улицах могут встречаться камеры, поэтому тем, кто в розыске, лучше лишний раз не светиться. Здесь же довольно безопасно — никакого присмотра на протяжении нескольких тысяч километров. Именно из-за отсутствия внимания люди и смогли здесь обжиться. Повстанческих баз много, с некоторыми поддерживается связь, но эта — одна из старейших. Её построили люди, никогда ничего не слышавшие об угрозе из космоса. Позже те, кто от неё прятался, расширили и усовершенствовали базу до того состояния, при котором возможна полноценная жизнь. Другой выход, к которому часами нужно добираться запутанными тоннелями, ведёт в город — тот, где располагается Анакт. Им пользуются куда реже. Выход замаскирован, но чем больше людей через него проходит, тем больше шанс, что его обнаружат. И даже если добраться до базы будет сложно без знания пути, это не невозможно — о спокойствии и безопасности придётся забыть. Поэтому им пользуются только в крайних случаях и только тогда, когда чувствуют абсолютную безопасность. Есть и другие, но они не активны, чтобы, во-первых, не создавать лишнего риска обнаружения, а во-вторых, для их «открытия» пришлось бы бросить много сил на расчистку ведущих к ним тоннелей. Многие подземные ходы разрушены и пользоваться ими невозможно, или небезопасно. Лишний, не стоящий того риск. Сейчас они, конечно, используют первый. Вся подготовка Ивана заключается в том, чтобы переодеться в более подходящую для улицы одежду. Тилль на всякий случай собирает рюкзак с первым необходимым и задумчиво смотрит на небольшую коробочку. — Что это? — Ключ от моего средства передвижения. Как-нибудь прокачу, но не сегодня. Тебе нужно стать покрепче. Ты ведь не пропускаешь упражнения? Скоро можно будет добавить тренировки посерьёзнее. Иван надувается. Ладно. Он будет заниматься всеми этими скучными вещами. — Конечно, нет. Я же не ты, — да, наглая ложь. — И что бы это значило, придурок?

***

Подъём занимает несколько минут. Подобие лифта скрежетало и потряхивало на протяжении всего пути и, честно, Ивану немного не по себе. Но Тилль выглядит абсолютно спокойно, так что в итоге Иван следует его эмоциям. Свежий воздух после долгого расставания кажется… удивительным. Лёгкие будто наполняются как-то особенно, смесь разных запахов бьёт его в нос. Волосы Тилля отвечают потокам ветра и подсвечиваются на солнце. Весь его цвет кажется свежее и ярче под естественным светом. Их окружают деревья — высокие, с густыми кронами, всё внизу они погружают в тень. Из-за этого стоящий на единственном светлом месте Тилль ощущается совсем неземным. Иван же на своём законном, комфортном месте — в тени. Он вдыхает запах леса полной грудью. Смотреть на Тилля становится почти больно, так что глаза сами собой закрываются. Сделав шаг назад, Иван прислоняется к дереву. Кора царапает голову. Всё это — настоящее. — Можешь разуться, если хочешь, — Тилль говорит понимающе, и хоть Иван его не видит, улыбку слышит отчётливо. — Когда я вышел впервые, это первое, что я сделал. На меня смотрели, как на идиота, но те люди не взрослели на искусственной траве. Не раздумывая, Иван скидывает обувь вместе с носками. Для него настоящий мир не совсем нов. Всё-таки первые годы жизни он провёл в трущобах. И, конечно, он — да и все они — бывали на улице. Съёмки, выступления, дома хозяев — всё это было. У Ивана чаще остальных. Но окружали их только коробки построек и технологии. Никакой природы и чистого воздуха. Земля под ногами холодная. Стоит отвести стопу в сторону — кожу щекочут травинки. Иван наблюдает за каждой, прослеживает путь бегущих к дереву муравьёв. Но взгляд неизбежно возвращается к Тиллю, который смотрит на него так мягко, что всё ощущается сном. Интересно, о чём он думает? От желания проникнуть в чужую голову чешутся руки. Они движутся дальше, Тилль говорит, чтобы Иван вёл и шёл, куда тянет. Звучит глупо, потому что Ивана тянет к Тиллю. В итоге он шагает туда, куда повернуто тело, не думая о направлении, ловя пробивающееся сквозь кроны солнце кожей и хаотично разглядывая окружение. Сложно сказать, сколько прошло времени, прежде чем они выходят к небольшой реке. Тут уже и Тилль оказывается босиком, и они вместе шагают на камни, по которым резво бежит поток воды. Холодной, но не настолько, чтобы немели ноги. Она едва доходит до икр. — Дальше становится глубже. Летом мы иногда выбираемся туда поплавать. В этом году я обещал взять детей. Присоединишься? — М-м, — задумчиво тянет Иван, строить планы на будущее кажется странным, как и принимать решения о нём. — Как давно они у вас? — Дети? Почти год уже. Удивительно даже. По просьбе Ивана Тилль рассказывает подробности дня, когда забрал их, начиная с разработки плана и заканчивая тем, с какими проблемами пришлось столкнуться уже после того, как детей разместили на базе. План Тилля многие не одобряли. Риски, привлечение внимания. Вероятность того, что в телах детей могут быть отслеживающие устройства. Да и сам факт того, что они дети, заставлял беспокоиться. Как их воспитывать? Кто будет ими заниматься? Смогут ли они привыкнуть к новой жизни и не доставят ли проблем? Изначально все заботы на себя взял Тилль, но со временем появились и другие. К тому же ребята вскоре освоились на новом месте и в настоящий момент им не требуется так много внимания. Сейчас на Тилле прогулки и большая часть учёбы. На моменте с последним Иван не выдерживает и прыскает, после чего завязывается привычная перепалка. Итог: Иван должен будет позаниматься с ними математикой. Фантастика. Когда они поворачивают обратно, начинает темнеть. Ветер усиливается, их окружает шум листьев, и Иван останавливается, глядя на серое затянутое облаками небо. — Как-нибудь обязательно выйдем ночью, — обещает Тилль. Тревожно, что его желание взглянуть на звёзды так очевидно. В ответ Иван ускоряет шаг и, проходя мимо Тилля, ощутимо тыкает пальцем в щёку, но тот только смеётся. Раздражает.

***

Возможно, умереть всё-таки было бы проще. Ведь если бы Иван умер, сейчас бы ему не пришлось сталкиваться с этим. Проведённое за чтением утро было неплохим. Вылазка на поверхность — замечательной. Ужин тоже был хорош, особенно из-за полученного на десерт печенья приятной консистенции. Но теперь? Теперь Иван в ужасе. Потому что они в его комнате, и Тилль стоит напротив, держа в руке мазь. Хлопает ожидающе глазами. — Я пойду к Суён. — Ты сказал, что ими могу заниматься я, если хочу. Ну, я хочу. Невыносимый. Что вообще такого интересного может быть в этой возне? Он что-то замышляет? — Ну, а я передумал. Уходи. — Не веди себя как придурок и снимай верх. — Как придурок себя сейчас ведёшь ты. — Блять, Иван! — Тилль бросает мазь на кровать и делает шаг. — Неужели так сложно просто… Иван не хотел, но тело отшатнулось само, и он упал на кровать. От неожиданности сердце болезненно замерло. Судя по широко раскрытым глазам, Тилль испугался не меньше, но его лицо быстро приняло прежнее раздражённое выражение. — Не можешь справиться самостоятельно? Я могу помочь тебе раздеться. Хочешь? Он ведь не успокоится, верно? Честно, Иван не знает более упрямого человека. Разве что самого себя, но когда они оба гнут свою линию, дело всегда заканчивается дракой, а сейчас на неё не хватит сил. Всё-таки несколько часов шатания по лесу выматывают довольно прилично. Нужно ведь просто пережить это? На самом деле, он сам не понимает, почему тело так противится. Ему ведь всегда хотелось касаться Тилля. Наверное, в этом и дело. Иван касался. Не наоборот. Добровольное и активное прикосновение Тилля — новое действие, нуждающееся в обработке. Иван злобно срывает с себя кофту, морщась от стянутости кожи, и изо всех сил бросает Тиллю в лицо. К сожалению, у этого гада теперь отличная реакция, так что вещь не достигает цели. Тилль с абсолютно не впечатлённым лицом кидает её в ноги Ивана, пока тот яростно переворачивается на живот. Проходит где-то минута, дыхание приходит в норму, прежние эмоции отступают. Но затапливает тревога ожидания и неизвестности. — Так и будешь стоять? — спрашивает Иван в подушку, потому что за всё это время от Тилля не было слышно ни звука, несмотря на упёртую борьбу ранее. Матрас рядом с животом прогибается, одновременно с этим раздаётся звук открывающейся баночки. Слышен вздох. — Я ещё не видел их. Что на это ответить, Иван не знает. Он всё ещё активно избегает темы их раунда, а то, чем они сейчас занимаются, связано с ним напрямую. Пусть шрамы сами по себе едва чувствительны, первое прикосновение пускает по телу ток. Иван вздрагивает и сжимает зубы. Тилль решает начать с того места, откуда вышла третья пуля — поясница, правее позвоночника. Похоже на пытку — просто лежать и позволять пальцам Тилля касаться его так осторожно. — Они болят? Первая мысль — съязвить. Но шёпот Тилля звучит так хрупко, что Иван сдаётся. — Для этого тела прошло восемь лет, Тилль. Они давно зажили. Просто нуждаются в размягчении. Тилль задумчиво мычит в ответ, и Иван надеется, что на этом разговор закончится. Он и так хорошо себя вёл и был добр. — Как думаешь, физически тебе тридцать? — его пальцы начали надавливать сильнее, теперь не просто распределяя лекарство, а растягивая ткань. — Мне не кажется, что ты сильно изменился. Но как для тебя? Иван уже думал об этом. Когда он впервые смог встать и увидел себя в зеркале в ванной, начал задаваться вопросом. Точно ли происходящее — реальность? Потому что единственное изменение в теле — дикая слабость. Ну, ещё были проблемы с мелкой моторикой и координацией, в голове было туманно. Помимо этого Иван часто отключался. Но его тело было таким же. Хотя, учитывая зажившие раны, клетки продолжали обновляться. Вместе с врачом он остановился на том, что был, по сути, законсервирован. Взрослел, но без влияния всего того, что ускоряет старение. Хотя точно сказать сложно, всё же речь об инопланетных технологиях. — Почти никаких изменений. Давление становится сильнее, и Иван выдыхает сквозь зубы, когда кожа вокруг шрама начинает гореть, а сам рубец покалывать. Когда медсестра делала то же самое, было просто неприятно. Оставалось терпеть и ждать, когда процедура закончится. Теперь, когда это делает Тилль, он хочет впитать и запомнить каждый оттенок боли, каждое тёплое прикосновение. Боль ещё и успокаивает, потому что она знакома. Он радуется ей, понимает и благодарен за неё. — Иван, — о, ему совсем не нравится этот тон, — скажи, тебе… было страшно? Началось. — Или ты делаешь свою работу молча, или уходишь прямо сейчас, и больше мы к этому не возвращаемся. Иван ждал громкого сопротивления, но нет. Тишина. Отлично. Он выдыхает. Тилль ещё какое-то время тратит на этот первый рубец, снова наносит на него мазь, а потом переходит ко второму, на левом боку. Эта рана не была глубокой и не повредила внутренности, но оставила длинный шрам. Когда Иван поворачивается, весь бок стягивает. Наверное, из всех именно этот — самый неприятный. На втором месте тот, что на плече. Движения становятся смелее. Первые минуты Тилль прикасался нерешительно, не совсем уверенный в своих действиях. Теперь чувствуется, что процесс понят. Слава богу, Иван был услышан, и больше попыток завести разговор не было. Он вслушивается в звук трения кожи о кожу и шумно дышит из-за постоянного сопровождающегося жжением давления. Вот только шрамы на спине не бесконечны. Хлопнув Ивана по лопатке, Тилль просит перевернуться. — Давай на сегодня закончим. — Давай ты всё-таки перестаешь вести себя, как капризный ребёнок. Бесполезно. Всё-таки нужно было истечь кровью на сцене. С очень тяжёлым вздохом Иван медленно перекатывается на спину. После нескольких секунд общения с потолком, он опускает взгляд и видит застывшее лицо Тилля. Хочется закрыться. — Ты просил перевернуться, чтобы пялиться? — Заткнись. Зачерпнув немного мази, Тилль возвращается к своему занятию, продолжая заниматься шрамом на боку — до его начала со спины было не добраться. Иван решает прикрыть глаза, ощущая, как Тилль сначала осторожно смазывает, а после начинает массирующими движениями проходиться по повреждённой коже, периодически увеличивая силу нажима. Когда приходит очередь соседней и заодно последней зоны, Иван приоткрывает глаза и наблюдает за тем, как лицо Тилля всё сильнее и сильнее наливается кровью. Он всегда был физически неловок. Хотя с Иваном редко. Хм. Поймав взгляд, Тилль вскрикивает. — К-какого чёрта ты на меня пялишься?! — ого, как смутился. — Мне казалось, ты — тот, кто пялится. С жалким хрипом Тилль хватает его отброшенную ранее кофту и кидает ему в лицо. Иван не двигается, так что попадает она точно в цель. А когда он пытается убрать её, Тилль не позволяет, и Иван решает смириться. Он действительно устал. Закончив, Тилль бурчит что-то неразборчивое и вылетает из его комнаты. Иван, наконец, может расслабиться. День оказался чертовски утомительным.