Подснежник (возрождение и надежда)

Постепенно зарождается рутина. Восстание вбирает Ивана в себя, делая своей неотъемлемой частью. Ощущение нереальности охватывает всё реже, и теперь, просыпаясь, он практически всегда осознаёт себя, окружение и обстоятельства.  Людей вокруг становится больше. Не в том смысле, что увеличивается количество — это не так. Он единственное новое лицо за долгое время, и люди тянутся. Здороваются, желают хорошего дня, завязывают разговоры. Ему улыбаются и пытаются узнать поближе. И не сказать, что это плохо. Пара человек, например, поделилась с Иваном личными книгами — его не раз замечали в библиотеке и знали, чем угодить. Одна из работниц кухни выдаёт не одну сладость на обед, а две. Подобные мелочи удобны. Но всё-таки люди откусывают кусочки его энергии, щёки со временем начинают болеть из-за постоянно растянутых в улыбке губ. Раньше Иван никогда не был вынужден поддерживать беседы с таким количеством людей. Ещё ему не нравится, что когда он с другими, Тилль уделяет ему меньше внимания. Максимум — бросает взгляд. Потому что тому всегда было комфортнее не с той версией Ивана, которая автоматически брала контроль со всеми, кто не Тилль. Не Суа (особенно) и не Мизи тоже, но их больше нет.  Поэтому активная социальная жизнь быстро перестаёт быть таковой. Это вызвало вопросы, но он сменил стратегию поведения, пока та не успела за ним закрепиться. Иван стал довольно много времени проводить в архиве, в основном с наставляющим его Юонгом — тихим и аккуратным мужчиной средних лет. Остальные архивные жители присутствовали реже и в основном молча занимались своими задачами.  О чём-то личном разговоры между ними ведутся редко. Если и говорят, то в основном о проделанной работе или чём-то интересном, что удалось узнать.  Все они были в чём-то друг с другом схожи. Иван чувствует, что нашёл место, которое может приблизиться к принятию такого, как он. Хотя мысли о разведке не оставляет, всё-таки конечная цель — добиться возможности приглядывать за Тиллем. Несколько раз в неделю проходят занятия математикой. Удивительно, но, кажется, детям с ним весело. Самочувствие практически вернулось к тому, что было до «смерти». Он всё ещё устаёт быстрее, чем раньше, но активно над этим работает. Тилль показал ему тренажёрный зал уровнем ниже, и Иван вернулся к своей старой программе тренировок. Иногда они занимаются вместе, и Иван был почти уверен, что однажды умрёт снова именно в этом месте, придавленный. Потому что сконцентрироваться, когда рядом Тилль, покрасневший, с блестящей от пота кожей, тяжёлым дыханием и перекатывающимися под кожей мышцами… В общем, Иван и жаждет, и ненавидит совместные тренировки. То же он может сказать и о времени перед сном, когда Тилль приходит помучить его шрамы. И его самого тоже. Но кожа действительно стала ощутимо мягче и практически не сковывает движения. Ещё одно неожиданное открытие — помещение со сценой на одном с залом уровне. Иван знал, что музыка и пение — то, что питает сегейнов, но, как оказалось, в этом плане человечество от них ушло недалеко. Тилль упомянул о множестве похожих мест в городах — люди собираются вместе и забывают обо всём, отдаваясь веселью. И вот, оказывается, где собирается основная масса. Иван не раз пассивно задавался вопросом, где повстанцы проводят свободное время, если гостевая комната на спальном этаже практически всегда остаётся относительно пустой. Ответ оказался этажом ниже.  Честно, Иван сначала не до конца осознал, где оказался, когда Тилль привёл его в зал. Реальность ощущалась странным сном, когда он смотрел, как на сцене срывающимся голосом пела одна из них. Люди толпились у сцены, заряженные, горящие. Они танцевали и подпевали, вливая в себя алкоголь. Певицу сменила другая, следом вышла небольшая группа. Инструменты были посредственными.  Они же стояли в стороне, у стены. Иван потягивал сок, плечо Тилля привычно касалось собственного.  — Почему мы не были здесь раньше? — спросил он тогда, немного морщась из-за фальшивой ноты.  Спой так кто-нибудь в Анакте, столкнулся бы с последствиями. Но здесь ошибки никого не волновали — толпа ликовала, поддерживала выступающих криками и свистами.  — Не знал, как ты воспримешь это. Когда Исаак показал мне это место, — Тилль замешкался, но всё-таки продолжил, — меня вывернуло на кого-то… До сих пор не знаю, кто был тот несчастный. При всей моей любви к музыке, трудно было думать о сцене. Да и тут всегда полнейший хаос. Думал, тебя вымотает... Зря? Хотел бы оказаться здесь раньше? — Не думаю. — Иван, — Тилль обернулся к нему, кажется, удивляясь своему же вопросу, — а ты вообще любишь музыку? Тебе нравилось петь?  Вопрос тогда поставил его в тупик. Музыка всегда была неотъемлемой частью его жизни, способом выжить. В Анакте не стоял вопрос выбора — их жизнь зависела от этого. Так Иван это и воспринимал — необходимостью, средством. Нравилось ли ему это?  Ему точно нравилось слушать Тилля. Его голос — то, что Иван с радостью слушал бы всю жизнь.  Собственное пение? Он вполне смог бы жить без него, ни капли не скучая.  Если подумать, ему, наверное, нравилось писать тексты. Те из них, что рождались из того, что Иван в себе душил. Когда он вырывал из себя гниющие слова, становилось легче, будто исчезала часть придавливающего его к земле груза. «Нравится» — не совсем то слово.  — Может быть.  — Может быть? — недоверчиво переспросил Тилль. — Что это за ответ вообще такой…  — А ты? Был ведь одержим всегда. Зажимал аккорды на свой воображаемой гитаре, сочинял сверх того, что задавали. Я ни разу не слышал тебя с тех пор, как оказался здесь. Ты выступаешь здесь? Ивану не хватало его голоса. Хочу услышать твой голос, твою душу. Хочу увидеть, как ты горишь на сцене, крича всему миру о своих чувствах. Тилль положил голову ему на плечо. Так Иван не мог его увидеть.  — Я редко даю концерты, — он хрипло посмеялся, и Иван не смог разобрать, что нёс в себе этот звук. — Да и не в этом месте. Может, скоро устрою один. Хочешь послушать?  — Да, — больше всего на свете.  — Хорошо. 

***

С того разговора прошло уже несколько дней. На данный момент Тилль отсутствует больше суток, занятый на поверхности. Так что сейчас Иван, лишённый возможности действовать ему на нервы, лежит в кровати и читает подброшенную к двери литературу. Кто-то из механиков, вероятно, решил послать ему намёк. Но Иван не ощущает себя заинтересованным копошением в технике. Правда, из-за того, что его запас историй закончился, а идти за чем-то новым лень, Иван решает слегка ознакомиться с имеющимся. Но, если честно, этот текст потихоньку начинает сводить с ума.  Тихий стук в дверь заставляет вскинуть голову. Тилль? В три больших шага преодолев расстояние до двери, Иван поворачивает ключ. Стоит немного её приоткрыть, как его едва не сбивает с ног — Тилль утыкается в него, цепляясь руками за ткань на лопатках.  Что-то не так. — Тилль?  Но Тилль только сильнее вцепляется в него, и в его теле столько отчаяния, что Иван, несмотря на то, как сильно хотел оттолкнуть изначально, может только осторожно прикрыть дверь и ответить тем же — обернуть его руками. Становится тихо. Единственный звук — никогда не стихающий гул генератора. — Побудем немного так? Его голос хриплый и Иван сразу понимает — плакал. Обнимая крепче, поглаживает руками волосы — Тилль часто успокаивает так детей. И сам он, когда-то давно, в особо драгоценные моменты, мог обращаться к Ивану за таким утешением. После делал вид, что ничего не было, будто Иван мог забыть, как Тилль цепляется за него, как за что-то важное. Дурной.  Иван старается прикладывать как можно меньше силы, чтобы касаться легко-легко. Хочется сжать сильнее, но Иван понимает, что Тиллю уже больно. И сейчас нужно успокоение. И раз Тилль пришёл за утешением к Ивану, то он постарается его дать.  — Можно поспать с тобой?  Кровать рассчитана на одного. Довольно просторная для одного человека, но для двух взрослых мужчин? Кажется мучением быть к Тиллю так близко столько часов — он не сможет спать.  — Наверное, это слишком, — шепчет Тилль, не дождавшись ответа. — Забудь.  — Можешь остаться.  Ночь без сна не такая и проблема. Если Тиллю каким-то образом может помочь собраться в целое сон в комнате Ивана, то пускай.  Свет остаётся включенным — просьба Тилля. Они устраиваются рядом, лёжа на боках. Пока тёплый лоб касается его ключиц, Иван продолжает учиться бережным прикосновениям, которые позволял себе раньше только когда Тилль терял сознание. Волосы, в которые он со всей запечатанной в нём нежностью запускает пальцы, немного жёсткие. Короче, чем помнят руки. Когда он заснёт, Иван обязательно уткнётся в макушку носом.  Только Тилль не засыпает. Проходит достаточно много времени, но он то плачет, то слегка смещается, то немного меняет положение рук на спине Ивана.  — Не можешь заснуть? — тихо спрашивает Иван.  Его пальцы всё ещё запутаны в волосах и ноют от напряжения. — Наверное, пойду к себе, — вздыхает Тилль, хотя вопреки словам прижимается только сильнее. — А то ты тоже не сможешь заснуть.  Вопрос был задан не для того, чтобы прогнать. Да и не заснёт Иван уже в любом случае.  В голову приходит идея.  — Хочешь, почитаю тебе?  Тут Тилль, наконец, показывает своё лицо. Глаза и кончик носа покраснели, губы потрескались. Выглядит как беспорядок. Он подавляет желание наклониться и слизать слёзы с щёк.  — Мне шесть, по-твоему?  Но в возражении нет настоящей силы, поэтому Иван тянется за брошенной ранее книгой и меняет положение на близкое к сидячему. Рука Тилля теперь обнимает его живот. Хочется её скинуть, чтобы избавиться от возникшего под кожей покалывания. Вместо этого Иван сглатывает и переводит внимание на потрёпанные страницы. — Двигатель внутреннего сгорания, работающий на дизельном топливе, служит источником механической энергии, которая необходима для вращения ротора генератора. Горючее воспламеняется не от системы зажигания, а за счёт более высокого сжатия. Благодаря этому удалось повысить мощность двигателя, при этом снизив расход топлива. — Какого чёрта? — тихо бормочет Тилль, но не прерывает. Кажется, даже устраивается удобнее, поэтому Иван продолжает идти голосом по строкам. Волнение из-за лежащей на нём руки постепенно проходит — живот в местах касания больше не щекочет, ощущается только приятное тепло. С этим он справится. Ночью электричество экономится, и в час лампа выключается сама по себе. Свет можно вернуть, но нет необходимости — тот, кто нуждался в нём, исчезновения не заметил. Книга оказывается на комоде, а Иван, приподняв окутывающие его конечности, осторожно спускается ниже. Во сне Тилль перехватывает его поудобнее. Теперь вес руки на талии приносит удивительное спокойствие. Иван прижимает лицо Тилля к груди, а сам утыкается носом в макушку и делает глубокий вдох. Тилль.

***

Утром становится известно, что вчера погиб один из боевых товарищей Тилля. Он же был тем, кто вернул тело. Иван видел их вместе, но сам этого человека не знал. Он прислушивается к разговорам вокруг, собирая детали. На завтрак выдают яблоко, злаковый батончик и запеканку, которой Тилль радовался особенно сильно. Подумав, Иван просит вторую порцию.  Когда он возвращается к себе, Тилль ещё спит. Поднос с едой с глухим стуком опускается на стол, и Иван делает несколько шагов к кровати. Опускается на корточки. Смотрит. Складка между бровей, напряжённая линия рта. На приятный сон не похоже. Таких у Тилля, наверное, не бывает вовсе — никогда его спящее лицо не казалось умиротворённым. Иван поднимает руку и прижимает большой палец к его переносице, медленно скользит по морщинке вверх. Проходится по бровям. Лицо Тилля немного разглаживается. Когда Иван, добившись желаемого результата, собирается отстраниться, Тилль хватает его руку и прижимает к своей щеке. Он мягко вздыхает, трётся о ладонь. И медленно, сонно открывает глаза. Иван замирает. Тилль смотрит сначала растерянно, мягко, а потом испуганно раскрывает глаза. Его рот приоткрывается, закрывается снова, и так несколько раз. Оправдания выходят неразборчивыми и смешными.  — Я принёс завтрак. Поешь?  Тилль слабо кивает и выбирается из-под одеяла.  Пока он ест, Иван позволяет себе смотреть. Глаза Тилля потухают в момент, когда он отходит от сна, он погружается в себя. Аппетита явно нет — хоть и продолжает класть еду в рот, обычное рвение отсутствует.  Интересно, как выглядел Тилль, когда умер он?  Несколько раз Тилль ловит его пристальный взгляд, но ничего не говорит.  Утро проходит в тишине. 

***

Пересекаются снова они только вечером. Вернее, Тилль сам приходит к нему, занятому в архиве, и спрашивает, когда он освободится. Вообще-то Иван пришёл недавно — первую половину дня он отсыпался после бессонной ночи, а потом приходил в себя, тренируясь. Но Юонг спокойно его отпускает, обещая показать, как пользоваться новым для Ивана устройством, в другой раз. Не то чтобы у них были какие-то сроки.  На Тилле уличная одежда — та, которую он надевает, когда предстоит управлять мотоциклом. В руке рюкзак.  Он показывает Ивану ключи.  — Поедешь? — голос бесцветный, а тени под глазами за то время, что они не виделись, стали только глубже. Иван вспоминает, как грудь Дьюи плотно прижималась к Тиллю, а руки обхватывали живот.  Иван не чувствует себя готовым к такому.  Но ещё меньше сейчас хочется оставлять Тилля одного — всё в нём кричит о необходимости чужого присутствия. Иван знает, что если откажет, Тилль уйдёт один.   — Дай мне несколько минут.  В гараже Иван уже не первый и даже не второй раз. Несколько раз он присоединялся к снабжению, когда пространство начинало давить. Как-то ему даже показывали, как управлять машиной. Даже дали попробовать взять управление на себя. Но нервничает Иван впервые именно сейчас.  Тилль сидит на своём байке, мотор гудит. Рюкзак висит спереди, шлем уже на голове. Запасной он прямо сейчас протягивает колеблющемуся Ивану. Но, слава богу, не торопит.  — Самое важное — держись крепко, — начинает Тилль; ровный голос приглушён, — Не откидывался назад, корпус всегда должен быть наклонён вперёд и прижат ко мне. Если я наклоняюсь вбок на повороте, ты делаешь то же самое, не больше и не меньше. И не убирай ноги с подножек, вот они. Тилль указывает на выступающие части пальцем. Тянуть больше некуда — Иван сдаётся, натягивает на себя шлем, застёгивает под подбородком ремешок и перекидывает ногу через сиденье.  Несколько секунд никто не двигается.  — Ты ведь слышал, что я сказал, да?.. Будешь сидеть так, свалишься сразу же, как двинемся.  Да. И этот вариант развития событий Ивану нравится куда больше альтернативы. К сожалению, Тилль иного мнения.  Нерешительность начала раздражать уже и его самого, так что Иван придвигается ближе, ощущая своё тело как нечто инородное, чужое. Пальцы подрагивают, когда он сцепляет их в замок на животе Тилля. Он старается думать о ткани рюкзака, щекочущей тыльную сторону ладоней, а не тепле, волнующем даже сквозь несколько слоёв ткани. И точно не о том, как мало между их телами сейчас воздуха.  Тилль повторяет перечисленные ранее правила, подозревая, видимо, что Иван не совсем здесь.  Они трогаются, и сердце замирает, когда через несколько секунд мотоцикл взмывает вверх. Тот, кто проектировал эту горку, явно был садистом. Он зажмуривается, невольно прижимаясь сильнее.  Сначала скорость совсем щадящая. Но спустя несколько минут Тилль перестаёт быть добрым, и Иван думает, что этот жуткий гудящий звук и свист ветра — последнее, что он услышит. Или потому что они разобьются, или потому что он потеряет слух. Но когда тело немного привыкает, он смотрит вперёд, на пустую дорогу, окружающие их густые деревья — сплошное чёрное пятно — и что-то щекочуще пузырится внутри. От ранее незамеченной улыбки болят щёки.  Иван жмётся ближе к Тиллю уже осознанно, и мозг вспоминает о своей главной зависимости, полностью концентрируясь на ней. Всё вокруг перестает его волновать, и внезапно Ивану становится мало. Шлем раздражает тем, что удерживает на расстоянии, хочется сорвать его и выбросить прямо на дорогу, чтобы открыть нос и рот и иметь возможность прижаться ими к телу. Пальцы потряхивает от желания разорвать ткань под ними, а вслед за ней и плоть — чтобы, как паразит, пальцами пробраться внутрь, схватить бьющееся сердце и сжать в руках.  Его величайшее сокровище.  Иван зажмуривается. Поэтому он и ненавидит быть так близко.  Тилль останавливается не в каком-то конкретном месте — оно ничем не отличается от всего, что Иван видел на протяжении километров.  Щелчок — и их накрывает кромешная тьма, больше не разбавленная светом фар. На секунду Ивану кажется, что он лишился всех чувств — глаза не видят даже очертаний, оглушённые шумом ветра уши не способны уловить ни звука. Тилль включает фонарик, возвращая его к жизни. Они отходят дальше, Иван движется немного неловко — ноги затекли, а пальцы на руках по ощущениям отсутствуют вовсе.  Жужжит молния рюкзака. Иван послушно держит фонарик, когда тот вкладывают ему в руку, а Тилль тем временем расправляет плотную ткань. Резко взмахнув руками, опускает её на траву и поправляет края. Кивает сам себе и забирается сверху.  Иван смотрит, как Тилль кладёт рядом с собой рюкзак и начинает устраиваться. Светит ему в лицо. — Иван, блять, эй! — вскрикивает он, щурясь и выставляя в защите руку. — Хватит быть придурком и ложись уже. И фонарь отдай. Так они вдвоём оказываются лежащими на земле. Иван не видит Тилля, но слышит его дыхание и ощущает присутствие.  Небо же… ошеломляет. Деревья над ними расступаются, поэтому ничто не мешает смотреть. Из-за отсутствия какого-либо света рядом, выделяются только тонкая линия луны и рассыпанные бесконечностью звёзды. Одни ярче, другие едва видны. Есть более холодные и чуть ли не красные. Глаза начинает жечь, но Иван отказывается моргать. Ему хочется взглянуть на Тилля, но стоит повернуть голову — ничего не видно. Тем не менее, он не отводит взгляда от того места, где должно быть лицо. В Иване кричит нужда быть обращённым к Тиллю, даже если его не видно.  — Я ведь обещал, что покажу тебе звёзды, — вдруг раздаётся шёпот, и по тому, как звучит его голос, Иван понимает, что лицо Тилля тоже повёрнуто к нему. Это делает с ним что-то. Что-то, от чего немного больно дышать и вздрагивают пальцы. Он согласно мычит, не зная, что ещё можно сказать.  — Иван, — Тилль говорит чуть громче, и когда он чувствует прикосновение к руке, его парализует, — мне жаль, что тогда я отпустил твою руку.  Нет. Не надо.  Рефлекторная реакция — прервать касание, но хватка Тилля крепкая и надёжная. Жалкая попытка Ивана отстраниться заканчивается провалом.  — Я больше не отпущу.