Подснежник (возрождение и надежда)

— Поделишься умными мыслями? — с наглой ухмылкой спрашивает Иван.  Время обеда. Сегодня они видятся впервые, и Ивану немного надоело наблюдать за ушедшим в себя Тиллем. Даже никак не отреагировал, когда Иван стащил его крекеры.  Только вот не впечатлённый его словами Тилль протягивает руку и забирает их обратно. Заметил, значит. Что ж, не беда — всегда можно улыбнуться и получить ещё.  — Думаю, пришло время устроить музыкальный вечер.  Вредная улыбка моментально сменяется искренней. — Сегодня?  — Думаю, да. Придёшь?  Тилль уже знает ответ, поэтому довольно улыбается, но Иван не собирается сдаваться так просто. — Я подумаю.  — Хорошо, я тоже подумаю, приглашать ли тебя.  Возмутительно. 

***

Сегодня день занятий, поэтому Иван на два часа запирает себя с детьми и задачами на расстояние.  Все расположились вокруг стола, перед каждым тетрадь и карандаш. Иван слышит за дверью шаги и придумывает на ходу условия. — Так, записывайте: Тилль идёт к выходу со скоростью восемьдесят метров в минуту. На полпути, через сто сорок метров, он понимает, что забыл рюкзак. Обратно он идёт со скоростью сто двадцать метров в минуту, потому что злится. А снова к выходу — уже шестьдесят, потому что устал. Сколько времени он потратит на весь путь? Комнату заливает смех. Юбин и Юна, которые услышали, как в середине условий приоткрылась дверь, краснеют из-за попытки сдержаться. Они смотрят за спину Ивана и прикрывают надутые щёки ладонями. У Юны в итоге получается успокоиться, а вот Юбин от смеха чуть ли не рыдает. Иван и сам улыбается, представляя недовольное лицо.  — Это вы так занимаетесь?..  — Тилль, — Виви, единственная, кто ограничилась только сдержанной улыбкой, вскакивает с места и подбегает к Тиллю, чтобы обнять за ногу.  — Не похоже? — Иван оборачивается с едва заметным ощущением натяжения в боку.  — Нет. Я ни разу не забывал рюкзак, — сказав это, Тилль притворно удивляется и театрально хлопает себя по губам. — Ой, а хотя…  Младшие снова заливисто хохочут, теперь уже не пытаясь сдержаться. Иван фыркает. Какое-то время назад он обнаружил, что получает удовольствие, наблюдая за их взаимодействиями. От Тилля в их компании невозможно отвести взгляд.  Чтобы поговорить, устраивается перерыв, в конце которого Тилль сообщает музыкальную новость и вызывает бурную реакцию.  Уходя, он хлопает по макушке всех, включая Ивана.  Сразу становится понятно, почему детям это так нравится. 

***

Тилль заходит после ужина. На нём уличная одежда, позади гитара.  Несколько секунд Иван просто впитывает вид. Просто чёрный чехол, выглядывающий из-за спины, но сколько всего он делает с Иваном.  Нетерпение дня концентрируется в нём, выливаясь в подрагивание кончиков пальцев.  Подождите, уличная одежда?  — Мы идём наверх?  — А я не говорил? Давай, остальные уже должны быть там.  Сборы занимают совсем немного времени — всё, что ему нужно, так это переодеться. Они с Тиллем поднимаются вместе, Иван молча дёргает торчащую из чехла нитку. Снаружи уже совсем темно, так что дорога освещается фонариком.  Добираются они всего спустя минут десять — Иван понимает, что они пришли, когда меж деревьев видит свет от костра. Стоит подобраться ещё ближе, как становятся слышны голоса. — О, все уже в сборе, — говорит Тилль, оглядывая собравшихся. — Что я могу сказать — звезда должна опаздывать.  Вокруг костра собрались дети, Дьюи и Исаак, которого Иван в последнее время видел лишь мельком. Вечно занятой и полный забот лидер. Но стоит ему увидеть Тилля, как уставшее лицо озаряется тёплой улыбкой.  Сидят они на обработанных брёвнах. Дьюи, на коленях которого удобно устроилась Муги, хлопает по месту рядом с собой. Смотрит при этом точно на Ивана, так что, видимо, приглашение лично для него.  Он делает шаг навстречу, но на этом всё — Тилль неожиданно хватает его за плечо. Удивлённо обернувшись, Иван видит, как тот с прищуром смотрит на Дьюи.  Давно было замечено, что Тиллю почему-то не нравится, когда Иван и Дьюи находятся рядом. Иногда Дьюи пытался подсесть к ним в столовой, но Тилль неизменно рявкал: «Занято!». Похожие ситуации случались в зале и комнате отдыха. Хотя вдвоём, без Ивана, время они проводят часто и мирно. Что-то здесь есть, но догадаться без хоть одного намёка невозможно.  — Ты такой злой, — ноет Дьюи, жалобно обнимая Муги. — Малышка, поддержи меня, скажи ему, что он злой!  — Тилль очень добрый, — спокойно говорит Муги, и Тилль самодовольно улыбается.  В итоге Иван садится между Юной и Виви, а Тилль занимает рассчитанное на одного место во главе.  Пока Тилль занимается настройкой гитары, Исаак и Дьюи достают из сумки термосы с горячим чаем и разливают по стаканам.  Иван обхватывает свой обеими руками и в них быстро проникает жар. На улице в последнее время становится всё холоднее, а он всегда отличался особой мерзлявостью. Он придвигается чуть ближе к огню. Все в ожидании смотрят на Тилля, когда он заканчивает с настройкой. Кажется, он немного нервничает — ничто не говорит об этом явно, но Иван умеет видеть. Тилль вдруг бросает на него быстрый взгляд.  Что, из-за него?  Это было бы странно. С чего бы? Они большую часть жизни слушали друг друга.  Гитара прерывает размышления. Иван вслушивается в спокойную мелодию, не совсем типичную для того Тилля, которого он знал. На самом деле, Иван впервые слышит игру на акустической гитаре в его исполнении. Тилль — музыкальный гений, и в Анакте он был единственным, кто владел несколькими инструментами. Большинство делало упор на вокал, кто-то осваивал один или, куда реже, два инструмента. Но Тилль освоил практически все, к которым имел доступ. И всё же у него были предпочтения. Фаворитами являлись электрогитара и барабаны. Почти всегда, создавая мелодии, задействовал ещё синтезатор и бас.  Тилль сам по себе был взрывным, и его песни кричали об этом.  Но сейчас звучит спокойствие. Что-то тихое, осторожное и нежное.  Может, характер его творчества изменился и Тилль переживал, как Иван отреагирует на изменения? Когда тексты получались особенно сентиментальными, Иван, издеваясь, указывал на это. Несколько раз впоследствии Тилль даже переписывал их. Он с нетерпением ждёт, когда услышит голос, но Тилль всё молчит. Глаза прикрыты, на губах — лёгкая улыбка. Иван решает, что сейчас играется что-то вроде мелодии на разогрев.  Но проходит время, одна мелодия сменяется другой, а голос Тилля так и не слышно.  Он больше не любит петь?  Но разве может Тилль — Тилль — не любить петь? Это просто невозможно.  Музыка стихает, и Тилль сдвигается на самый край.  — Юна подготовила для вас небольшой сюрприз, — он подзывает девочку рукой, и та радостно встаёт рядом. — Я помог совсем немного, почти вся песня — её рук дело.  Остальные хлопают, Дьюи даже вскрикивает, но Иван не может заставить себя пошевелиться. Он крепко сжимает уже едва тёплый стакан, почти ожидая, что тот вот-вот треснет.  — Готова?  Юна радостно кивает и делает глубокий вдох. Голос всё-таки разносится по ночному лесу, но он не принадлежит Тиллю. По наивному и местами нескладному тексту сразу понятно — написан ребёнком, но голос Юны звучит хорошо. Хотя иначе быть и не может, ведь в детях ДНК финалистов и они родом из Анакта.  И всё же.  Что происходит?  Последние ноты стихают, и Юна сияюще кланяется в ответ на бурные аплодисменты. Взгляд Ивана не отрывается от Тилля. Стоит Тиллю его заметить, тут же отводит свой.   Иван не собирается быть добрым, он хочет знать.  — Почему ты не поёшь?  Все оборачиваются на него с разной степенью ошеломлённости на лицах, но Иван смотрит только на Тилля, который, напротив, опустил взгляд в землю.  — Ты ему не сказал? — поражается Исаак.  — Не сказал мне что?  — Ну, например, что он был немым несколь…  — Дьюи! — шипит Тилль, прерывая его. — Замолчи, чёрт возьми, я хотел рассказать сам!  — Ну, — Дьюи фыркает, поднимая брови, — по-моему, стоило сделать это до сегодняшнего вечера.  — Он прав, Тилль, — рука Исаака тянется, чтобы успокаивающе погладить взволнованную Юну по спине.  Тиллю на это, видимо, ответить нечего, потому что он просто раздражённо пыхтит.  Что, чёрт возьми, значит, был немым?  — Так! Это моё мероприятие, и у него есть правило: никаких ссор, — Тилль важно поднимает палец. — Раньше оно не озвучивалось, потому что никто не ругался, но всё случается впервые. Юна, мне очень жаль, что так вышло, моя вина. Иван, расскажу всё позже. А теперь я продолжу.  Тилль мастерски сбегает в зажим аккордов и перебор струн, но Иван практически теряет способность осознавать звуки. Он рассматривает Тилля, особенно шрамы на шее, гадая, в травме ли дело. Большинство следов выглядит поверхностно, они никак не могли повлиять.  Выстрел? Судя по расположению шрама, связки задеты не были. А если бы были, вряд ли Тилль смог говорить.  Что он упускает?  Прикосновение к голове заставляет Ивана обратить внимание на Виви. Девочка незаметно поднялась на ноги и теперь механическими движениями пытается погладить его по волосам.  Глаза-копии всё ещё продолжают нервировать, но уже не так сильно. А наивная попытка успокоить его трогает что-то внутри — Иван даже будто чувствует себя совсем чуть-чуть, но лучше. Он улыбается ей и говорит так, чтобы больше никто не услышал: — Спасибо. 

***

Несмотря на небольшую перебранку, в остальном всё прошло хорошо. Иван, правда, ушёл в себя, но кроме Виви никто не обратил внимания. Тилль, конечно, тоже заметил, но был занят гитарой и избеганием. Спустившись, все расходятся по комнатам, оставляя Ивана и Тилля одних. Тилль тихий и неловкий, а Иван не может дождаться обещанной информации.  — Может, пойдём ко мне? — предлагает спустя долгие секунды молчания Тилль. Ненадолго Иван даже теряется. За всё это время он не только не был у Тилля, но даже не узнал, где находится его комната. Раньше его посещали мысли о том, чтобы попытаться её найти, но в итоге Иван так этого и не сделал.  А теперь Тилль спокойно приглашает его сам? Выглядит как попытка задобрить. — Пойдём, — соглашается Иван, чувствуя, как настроение немного улучшается.  Если они пойдут к нему прямо сейчас, у Тилля не будет возможности прибраться. Возможно, Иван зацепится взглядом за что-то, чем сможет смутить Тилля.  Мизи, вся надежда на тебя.  Неудивительно, что Иван ни разу не заставал Тилля у нужной двери случайно — его комната оказалась в самом конце заворачивающегося коридора. Увидеть просто не было возможности, в той стороне не было общественных зон.  Перед тем, как открыть дверь, Тилль говорит ему:  — Только не пробирайся и не смотри на меня ночью, как сумасшедший чудак, ладно?..  О, дело всё-таки было в этом?  Жаль, но Иван не может ничего обещать.  Наконец-то он оказывается внутри. Пока Тилль устраивает гитару и снимает куртку, Иван сканирует комнату. Она немного больше собственной. Удивительно, но никакие портреты на него не смотрят. По крайней мере, нарисованные рукой Тилля. Единственное украшение стен — несколько детских рисунков над столом в углу.  А вот под ним Иван видит стопку альбомов в открытой тумбе. Эту информацию он выделяет красным.  В целом, ничего особо выделяющегося в комнате Тилля нет. Основная мебель практически как у него — если приглядеться, то просто чуть более изношенная. На столе материалы для рисования и ещё пара альбомов. Внизу, видимо, лежат старые.  Больше всего выделяется, наверное, гитара, которая теперь прислонена к стене, но она, по понятным причинам, ничуть не удивляет. Хотя отсутствие других инструментов — да. Но не то чтобы их можно было здесь расположить.  — Закончил пялиться?  — А ты закончил скрывать важные вещи?  — Придурок, — беззлобно бросает в него Тилль и падает на кровать.  Иван предпочитает сесть на стул. Тилль возвращается к нервному состоянию, бегает глазами по комнате, пытаясь отсрочить рассказ. Но потом их взгляды встречаются. Попался. — Уф, ладно, хорошо. Дьюи уже успел ляпнуть, так что мне остаётся только подтвердить его слова — да, я несколько лет не мог говорить, — он переводит взгляд в потолок, откидываясь на руки назад. — Наши истории тут немного похожи, потому что я тоже очнулся в той же палате, когда меня забрали после финала. Голоса уже не было. Буквально ни звука не мог издать. А снова начал говорить по паре предложений в день только где-то… полтора года назад? Незадолго до того, как пробрался в Анакт. Но голос долго восстанавливался. До сих пор, если перегружу связки, могу начать хрипеть. Поэтому и не могу вернуться к пению — слишком большая нагрузка. Но! Врачи говорят, что в будущем я снова смогу петь. Не как раньше, конечно, но что-то относительно спокойное — вполне.  Тилль вдруг улыбается.  — Жду не дождусь, когда смогу спеть, что написал.  Иван пытается переварить рассказ, укладывая в голове новые сведения. На самом деле, у него давно зародились подозрения из-за того, как Тилль иногда звучал. Особенно, если много говорил или вскрикивал на эмоциях. Но он и предположить не мог, что всё настолько плохо.  Пока что он цепляется за часть попроще.  — Ты всё-таки продолжил сочинять, — он не спрашивает, говорит уверенно. — Покажешь?  — Ох, ну. Да? Не обещаю, что прям всё, но… Есть одна, самая последняя, которую я бы даже хотел, чтобы ты прочёл. Наверное. Хотел бы я спеть, но да. Что имеем.  Песня, которую Тилль хотел ему показать? Интересно.  Но пора возвращаться к главному.  — В чём заключалась причина немоты? Выстрел повредил связки? Даже несмотря на то, что Ивану кажется, что пуля не могла их задеть, он не медик — его знания анатомии поверхностны.  — Дело не в физической травме.  Сказав это, Тилль надолго стихает. Видно, что он подбирает слова и не очень хочет говорить.  — Я просто… не мог. Ты знаешь, что такое галлюцинации?  — Когда видишь то, чего нет?  — Именно. Я не готов сейчас рассказывать подробности, вообще не уверен, буду ли когда-нибудь готов. Но я видел… кое-что. И оно мешало мне говорить. Я понимаю, что звучит дико и это трудно уложить в голове, но вот такой была моя жизнь. Собственно, это вся история? — голос стих, — Не знаю, почему откладывал этот разговор, всё оказалось довольно просто.  Это… не совсем то, чего ожидал Иван. И ему определённо потребуется время, чтобы обработать услышанное.  А ещё ему кажется, что сейчас подходящее время для того, чтобы спросить Тилля про шрамы. Он и так терпел слишком долго.  Но вопрос так и не срывается с губ, потому что незапертая дверь приоткрывается, и на пороге оказывается встревоженный Юбин.  — Юбин? Что-то случилось? — подскакивает Тилль.  — У Муги разболелся живот и она не может перестать плакать.  Тилль неуверенно смотрит на Ивана.  — Отведу её к врачу. Скоро вернусь.  С этими словами Тилль выбегает из комнаты, оставив Ивана одного. Из-за волнения за ребёнка он явно начал туго соображать, потому что иначе точно не бросил его тут один на один со своими вещами.  Не теряя ни секунды, Иван отворачивается от кровати и раскрывает самый верхний альбом. Немного пролистав, откладывает его в сторону — в нём наработки текстов. Что очень интересно, но, к сожалению, надолго — для разбора тиллевских каракуль нужно время. А у Ивана, скорее всего, не более нескольких минут.  Второй начат совсем недавно, большая часть листов не тронута. Иван открывает начало и видит несколько похожих зарисовок — один и тот же вид, но при разном освещении. Выглядит приятно. Интересно, если Иван попросит нарисовать ему похожее, Тилль согласиться? Или лучше сразу украсть готовое? Потом что-то похожее на… Это что, планировка здания? Рядом непонятные надписи, и Иван решает, что сейчас с этим разбираться не готов.  Ох. На следующей странице он.  Читающий книгу.  Сердце начинает биться быстрее — Тилль действительно нарисовал его?  Он улыбается с широко раскрытыми глазами, чувствуя себя немного безумным. Правая нога начинает подпрыгивать. Не передать словами, как он счастлив, глядя на этот рисунок. В детстве Иван столько раз просил нарисовать его, что не сосчитать. В какой-то момент он перестал, потому что с каждым вопросом пустота внутри становилась всё больше и он понял, что Тилль не станет этого делать, но как же он хотел.  Приходится направить все силы на то, чтобы не вырвать лист и не сбежать с ним прямо сейчас.  Интересно, есть ли ещё?  Но дальше страница с безликими поисковыми эскизами и всё.  Иван наклоняется, глядя на внушительную стопку. Альбомы в ней потрёпанные, из некоторых торчат мятые уголки вложенных листов. Он решает достать нижний, который, по логике, должен быть самым старым.  С детским восторгом Иван раскрывает его. И замирает. Вся страница перечёркнута, по ней много раз и с немалой силой водили карандашом — в некоторых местах дырки, лист едва держится чем-то единым. Но Иван отчётливо видит спрятанный под линиями силуэт. Он переворачивает страницу. Что-то похожее, но не настолько яростное. Это его лицо? Тоже перечеркнуто. Иван смотрит дальше. Улыбка окончательно ломается.  Снова он.  И дальше.  И дальше.  И дальше. Дальше, дальше, дальше, на следующей странице и на той, что за ней, и после неё, и в другом альбоме. Иван достаёт альбомы один за другим, и какую бы страницу он ни открыл — везде он.  Иван смотрит в прищуренные, злые глаза, на жуткую улыбку, иногда перепачканную кровью. На нём костюм шестого раунда. Казалось бы, разве это не похоже на исполнение давней мечты? Тилль посвятил ему сотни страниц. Он рисовал Ивана часами, днями, годами.  Вот только голова у него сейчас кружится явно не от счастья. Ивана тошнит — боже, его сейчас вырвет. Руки холодеют, спина покрывается холодным потом.  Он не понимает, что происходит.  Это зовётся ужасом? У него паника?  Что с ним?  Всё тело колотит, когда он возвращается к альбомам. На этот раз берёт один из тех, что ближе к верху, и снова находит себя, но совсем другого.  И он не один — Тилль рядом. Вдвоём они сидят, поджав ноги к груди, а плечи друг к другу, и оба смотрят на растущий рядом цветок. Это явно Анакт, им не больше десяти.  Иван смотрит ещё несколько. Иногда их двое, бывает, четверо. Тилль рисовал отдельно Суа, Мизи, даже Акорн и Марти один раз мелькнули на фоне. Но большая часть — Иван. На секунду хочется накричать на Мизи, потому что где она?  Увиденное так неправильно, нереально и странно, что Иван перестаёт понимать, кто он и где он. Кажется, будто тело и разум существуют вне пространства, Иван перестаёт осязать пол, теряя опору. — О нет, — слышится отчаянное.  И Иван, вздрогнув, оборачивается в сторону двери. Пытается подчинить сбившееся дыхание.  Тилль смотрит на него и беспорядок вокруг в ужасе — его глаза распахнуты, а одна рука прижата ко рту. Вторая, подрагивая, касается шеи.  — Иван, — выдавливает из себя Тилль, и Иван совсем не разбирает то, что вкладывается в его имя. Гнев, упрёк, испуг? А знает ли сам Тилль?  Закрыв дверь, он медленно делает несколько шагов и оказывается рядом. Присаживается на один с Иваном уровень. Он смотрит, как Тилль медленно подносит к его лицу ладонь, и ни один мускул в теле не подчиняется, отказываясь отстраняться. Он парализован.  Иван сначала даже не чувствует прикосновения, хотя Тилль осторожно обнимает его. Подбородок Ивана теперь на его плече, на шее сзади — тяжесть рук. Постепенно телесность начинает возвращаться. Взгляд снова скользит к разбросанным рисункам, и Тилль сжимает его крепче, вынуждая поднять голову.  — Не смотри. — Это я?  Тилль шумно втягивает воздух.  — Нет… Нет, это не ты. Ты совсем не такой, Иван.  Пальцы мягко перебирают волосы. Собственные руки безвольно висят, касаясь пола.  — Тогда кто? — Хорошо, раз ты сам до этого добрался, — Тилль тяжело вздыхает, — я расскажу. Сядь пока на кровать, а я уберу беспорядок, хорошо?  Он кутается в одеяло и зарывается в него носом, пока Тилль ползает по полу, возвращая альбомы на место. Он берёт несколько верхних и кидает на кровать. Иван растерянно моргает.  — Можешь посмотреть эти, — уши слегка розовеют. — Я отойду на пару минут. В этот раз не устраивай тут ничего, договорились?  Иван молчит.  — Иван, мы договорились?  Кивок.  Тилль возвращается через четыре. В руках — две кружки травяного чая и печенье. Самое сладкое из тех, что Иван пробовал. Он разглядывает альбомы, которые Тилль отдал добровольно. Из-за их содержимого его всего тоже переворачивает, но не так, как раньше. Рисунки здесь не наполнены теми удушающими эмоциями. Они тихие и ностальгические. — Вот всегда тебе нужно перевернуть все мои планы, — уже в который раз вздыхает Тилль, когда садится рядом.  Матрас жёсткий, так что когда Тилль ставит кружки прямо на него, они даже не наклоняются. Печенье оказывается перед Иваном. Тилль делает глоток.  Несколько минут они молчат. Иван не против — продолжает просматривать страницы. — Я не планировал показывать тебе когда-либо то, что ты увидел, — начинает Тилль устало.  — Ну, я увидел.  Резкий взгляд в его сторону. Тилль не двигается, но Иван каким-то образом ощущает затылком удар.  На лице Тилля написаны размышления, Иван практически слышит звук перекатывающихся мозгов. Тилль явно не знает, как начать. И ещё более явно не хочет это делать вообще. Ивана это волнует мало, он ждёт. — Ладно. Хорошо. Мы долго избегали этой темы. Но ты просто охренеть как сильно травмировал меня своим поступком.  — Нет.  — Что значит «нет»? — Тилль возмущённо вскрикивает, поворачиваясь к нему корпусом.  — Моя смерть не должна была повлиять на тебя, — в голосе Ивана почти капризная уверенность.  У Тилля не находится слов. Лицо такое глупое, что Иван бы посмеялся, если бы хотел получить в нос. Но поначалу возмущённое и ошеломлённое, оно быстро становится таким грустным, что всё веселье исчезает. Иван всегда любил злить его, раздражать, смущать, немного расстраивать. Но не до такой степени.  Тилль тихо плачет. Разбитый Тилль не делал с ним ничего хорошего. Иван не знает, куда себя деть. Хочется сбежать.  Что он сделал?  — Ты ведь не поверишь, если я скажу, что ты мне дорог? Всегда был?  — Потому что это не так, — ему не нравится этот разговор. Это ведь обыкновенные факты. Истина. Он сломан. Не плохой и не ужасный, но не тот, к кому привязываются или что-то испытывают. Иван просто не создан для подобного — грязный человек с грязными чувствами. Какой смысл пытаться с этим спорить?  — Можешь ты это понять сейчас или нет, но это так. И твоя смерть настолько меня уничтожила, что я практически семь лет не мог говорить, потому что видел тебя. Ты был рядом со мной всё это время, потому что я не мог тебя отпустить. Потому что, видимо, сойти с ума для меня лучше, чем остаться без тебя.  Голос Тилля слышен, он произносит слова, которые Иван знает. Но он не понимает. Всё это просто не имеет смысла.  Иван смотрит на своё лицо — себя ребёнка. Круглые щёки, ровная чёлка, эти глаза. Похож на обычного человека, вот только всё в нём так и кричит о неполноценности. Нужно быть глухим, чтобы не услышать.   А Тилль всегда был светом. Иван же просто отбрасываемая им тень. Больше ничего. И он доволен. Ему это нравится. Так правильно. Так почему Тилль говорит всё это?  — Иван, пожалуйста, — Тилль вдруг осторожно убирает альбом из его рук и прислоняется лбом к изгибу шеи; кожа горит, — Я знаю, что это тяжело. Я знаю. Сейчас ты не можешь понять, но просто… Услышь меня, ладно? Запомни эти слова и попробуй о них подумать.  Иван слабо кивает.  — Иногда я не могу спать, думая, что ты умирал с мыслью, что никто не будет горевать по тебе. Будто ты ничего не значишь, хотя ты значишь всё. Что-то щекочет щёки, и Иван касается их пальцами, с удивлением понимая, что они мокрые.  Он плачет?  Иван никогда раньше не плакал.  Ему нравилось видеть слёзы Тилля (только не в этой ситуации), потому что его умение проявлять эмоции — то, что всегда заставляло Ивана чувствовать жизнь. И Тилль никогда их не стеснялся.  Но Иван, когда понимает, что Тилль отстраняется и сейчас увидит его, хочет спрятаться. Покрасневшие глаза Тилля широко раскрыты. Он весь заплаканный, в отличие от Ивана, у которого выпали две жалкие слезинки, но почему-то это не успокаивает. Как будто ему нельзя делать то же. Как будто его слёзы — грязь.  На выдохе Тилль шепчет его имя так, будто это что-то сокровенное. Их лица так близко, что Ивану щекотно из-за касающегося его кожи дыхания. Большими пальцами Тилль размазывает по его щекам влагу, в то время как Иван пытается вспомнить, как сделать вдох. Лёгкие сжаты. А потом Тилль приближается. Прикосновение губ — мягкое и тёплое, но поцелованную кожу жжёт и покалывает. Иван ошеломлённо касается места под глазом кончиками пальцев. Губы Тилля блестят из-за оставшейся на них влаге. — Почему?  — Так люди выражают свою привязанность. Поцелуи — один из способов. Ты не знаешь?  Конечно, Иван знает.  Поэтому и задаёт этот вопрос. — Так, — Тилль хлопает его по плечам, сжимая. — Ты явно перегружен. Так что на сегодня закончим. Возвращайся к себе. Альбомы можешь взять.  Иван послушно уходит.