Подснежник (возрождение и надежда)

Иван не спит.  Свет давно погас, он не знает, сколько часов прошло с момента, как он ушёл из комнаты Тилля — тело двигалось автоматически. Какое-то время пришлось потратить на то, чтобы привести себя в порядок. Стараясь ни о чём не думать, Иван лежит и ждёт, когда тело перестанет быть странным и вернётся к обычному состоянию.  Позже мозг начинает работать, как сумасшедший, давя на черепную коробку. Иван не знает, что обрабатывать в первую очередь. Тилль был прав: он перегружен.  Он решает двигаться по порядку, стараясь идти по воспоминаниям как можно точнее. Первое — у Тилля были галлюцинации, которые не позволяли ему говорить. Галлюцинации в виде Ивана. Именно ими заполнены первые альбомы. Неужели он поступил не лучше Суа? Вспоминая одно из последних из взаимодействий, Иван снова думает, что должен извиниться. Хотелось бы ему быть менее жестоким в тот момент. Хватит о прошлом. Второе — шея. Тилль сжал её, когда нашёл Ивана. И позже он увидел покрасневшее пятно, которое сейчас уже осознанно соединяется с другими шрамами на шее. Может ли быть, что он — причина? Иван чувствует себя отвратительным, но что-то в нём радуется тому, что следы на Тилле косвенно, но оставил именно он.  Третье — привязанность. Как-то Тилль уже говорил, что Иван был его лучшим другом. Теперь — что дорог ему. Тилль просил подумать о сказанных словах. Ещё и поцеловал в щёку, заявив, что так люди проявляют привязанность.  Его просили подумать, и Иван честно выполняет просьбу, но всё ещё не понимает, потому что выводы не имеют смысла. Размышления мучительно бьются о черепушку до тех пор, пока Иван, полностью измотанный, не проваливается в беспокойный сон.  Завтрак он благополучно просыпает. Когда Иван собирает себя в способную к передвижению кучу, в столовой оказывается почти пусто, а подогревать еду нужно заново. С улыбкой поблагодарив кухарку, он садится за привычный столик.  Не успевает он съесть и половину, как на спину с хлопком приземляется тяжёлая рука. Иван давится. — Утречка! — голос Дьюи, на его вкус, слишком бодр, — Как вчера прошло?  — Нормально, — это была катастрофа. Он ждёт, что вот-вот откуда-нибудь выскочит Тилль, но ничего не происходит. На всякий случай, Иван оглядывается, бросая взгляды даже под столы. Пусто.  — Почему Тилль против нашего общения?  Дьюи сразу понимает, о чём речь. — Потому что он маленький и вредный, — отвечает он, с улыбкой отпивая из чужого стакана. — А ещё — боится, что я что-нибудь ляпну.  Иван вспоминает вчерашний вечер у костра и, на самом деле, это имеет смысл. Всё обострилось тогда, когда Дьюи открыл рот. — На самом деле, я прекрасно умею держать язык за зубами, просто предпочитаю этого не делать, — заявляет Дьюи, прочитав на лице Ивана понимание. — Это выбор, вы-бор! Совершенно разные вещи, между прочим.  Он забавный. Старше чуть ли не вдвое, а такой ребячливый.  — Тилль не хотел, чтобы ты сказал про его немоту? — Иван наклоняет голову, нанизывая на вилку последний кусок, пока его не съел другой. — Получается, теперь он перестанет вести себя как сумасшедший, когда мы рядом?  — О, нет, он больше смущается другого! Так уж вышло, что в первые твои дни тут, рядом с Тиллем в основном был я. Думаю, ему было бы неловко, если бы я рассказал подробности. — А ты должен это говорить? — усмехается Иван.  — По идее нет, но, помнишь? Выбор! Ты кажешься забавным, и меня немного расстраивает, что этот негодяй не даёт нам пообщаться. Так что сейчас я расскажу тебе все постыдные вещи, чтобы у него больше не было причин так себя вести. Как тебе?  — Потрясающе, — Иван искренне восхищён и заинтригован. — Я слушаю.  Дьюи рассказывает, как Тилль несколько дней то рыдал, то молча не отводил взгляд. Как не отходил от кровати Ивана без крайней надобности, хотя ненавидит находиться в медицинской части. Тилль держал его руку и огрызался на любого, кто подходил слишком близко. А когда Иван очнулся, стал бегать по всевозможным поручениям и избегать его. Боялся, что всё окажется сном (или галлюцинацией — не прозвучало, но подразумевалось). А ещё плакался Дьюи и Исааку, что он теперь другой и Иван может его не принять. Последнее — абсолютная глупость. Это не совсем то, чего ожидал услышать Иван, и его улыбка растворяется ещё в самом начале рассказа. Но потом Дьюи перешёл к Тиллю восьмилетней давности, который стал для всех настоящим кошмаром. Он кидался на людей, как бешеный пёс, ввязывался в драки, ругался (блокнотом, боже, он очень агрессивно строчил гадости) и в случае просьб делал всё ровно наоборот. На базе даже есть те, кто слишком впечатлился Тиллем того времени и до сих пор его избегает.  Над этими рассказами Иван уже с удовольствием фыркает, очень живо представляя, как оно было.  — Чем это вы тут занимаетесь? — холодный голос заставляет их замереть.  Иван и Дьюи комично смотрят друг на друга и медленно оборачиваются.  Ноздри раздуваются от гнева, руки угрожающе упираются в бока. Тилль выглядит разъярённо, лицо красное. — Обсуждаете что-то смешное?  Их голоса звучат в унисон:  — Нет.  — Ага, тебя.  Тилль бьёт обоих.  Взаимодействие выходит немного непонятным из-за вчерашнего и того, что они не одни. Хотя довольно быстро Дьюи уходит, бросив Тиллю, что Иван хороший мальчик.  Пыхтя, Тилль злобно провожает его взглядом. После чего обращется к Ивану и предлагает пройтись по охотничьим ловушкам. Немного подумав, Иван соглашается.  Первую половину дня он привычно проводит в архиве. Иван продолжает наводить порядок в коробке, в которой собрана всеми забытая информация, связанная со спортом. Сегодня зачитывается регби. Скрепляет в единую стопку вырезки из газет, журналы и фотографии, просматривает имеющиеся записи игр. Сначала Иван немного недоумевал с правил, но в конечном итоге пришёл к выводу, что если бы Земля не была захвачена сегейнами, он бы обязательно себя в этом попробовал. Или в фигурном катании — про него он читал несколькими днями ранее.  Ивану нравится возиться с подобным. Узнавать о прошлом что-то обыденное и представлять жизнь, которую у них отняли. Это не приносит особой пользы, как то, чем занимаются другие, анализируя старые карты, выискивая возможные скрытые ходы и передавая информацию тем, кто сможет извлечь пользу. Потом, конечно, Иван будет заниматься тем же — когда закончится период его обучения. Если он хочет сменить в будущем род деятельности, то как раз на такой информации акцентироваться и придётся. Но пока Ивану позволяют просто узнавать. Никаких давления и ответственности. В какой-то момент остальные начинают жаловаться на усталость и проблемы с концентрацией — оказывается, что с плохим сном этой ночью столкнулся не только он. Поэтому на смену работе быстро приходит карточная игра.  — Будем считать, что изучаем популярный раньше досуг, — важно кивает Юонг, раздавая карты. — Сегодня разбираем «дурака»!  Ни в каком разборе «дурак», конечно, не нуждается — эта игра не пропадала, всегда сохраняя популярность. Но протесты не звучат. В разгар одной из партий к ним заглядывает Тилль. — Так вот чем вы тут обычно занимаетесь, — усмехается он, прислонившись к стене.  — Вот вечно все заходят в самый неподходящий момент, — ворчит коллега рядом. — А как работа кипит, так никого!  Тилль виновато поднимает руки и проходит внутрь, наблюдая за игрой. Он садится рядом с Иваном, бедро к бедру. И разочаровывается, когда в дураках оказывается кто-то другой. — Он хоть раз проиграл? — с надеждой спрашивает Тилль.  — Увы.  Скинув карты, Иван с усмешкой поднимается. Он быстро переодевается в комнате, после чего они оказываются снаружи.  Необходимость находиться рядом с Тиллем поначалу немного напрягала, но на природе тело расслабилось и стало легче дышать. Помогло и то, что они оба мастерски избегают проблем — первый час проходит за рассказами Ивана о популярных видах спорта и проверкой ловушек. Тилль собирал пойманную дичь — в основном зайцев и белок, показывал, как отличить больное животное от того, что можно есть. Заодно — как устанавливать ловушки снова. Диалоги казались хаотичными из-за разницы в темах, но никого это не смущало.  В какой-то момент Тилль вдруг останавливается и вытягивает руку, давая знак остановиться тоже. Иван прослеживает его взгляд — вдалеке виднеется повёрнутой к ним спиной кабан. Охотники предупреждали его, что без опыта с этим животным нужно быть аккуратным — оно быстрое, сильное и клыкастое, так что может здорово навредить.  Едва слышимый шорох — Тилль тянет ремень с ружьём. Иван взволнован — он ни разу не видел, как Тилль стреляет. Да и с ружьём до этого его тоже не замечал — в кобуре всегда был спрятан пистолет.  Немного понаблюдав, Тилль делает выстрел. Пуля прилетает чуть ниже уха, и почти сразу после кабан падает на бок. Идеальное попадание.  Из-за звука выстрела у Ивана чуть потягивает шрамы, но не сказать, что это сильно мешает. Ему нравится серьёзное выражение на лице Тилля, сконцентрированность. Тащить крупное животное на себе целиком идея так себе как для охотника, так и для тех, кто будет потом этой тушей заниматься, поэтому Тилль показывает, как правильно её разделать. Охотники уже проводили ему лекцию, но Иван об этом не говорит, послушно помогая сдирать шкуру.  Процесс разделки не вызывает в нём никаких эмоций, но наблюдать за тем, как Тилль периодически морщится или с отвращением встряхивает рукой, довольно весело. Он всегда был немного брезгливым. Хотя из-за запаха вспоротого брюха Иван и сам пару раз чуть морщит нос.   Его рука полностью в крови, когда он хватает более чистую руку Тилля и сплетает их пальцы. В следующее мгновение он уже лежит на земле и выслушивает поток ругательств. Грудь приятно потягивает тупой болью в месте удара. Умывшись водой из бутылок и разложив всё по пакетам и сумкам, они идут обратно. Большая часть пути проходит в тишине. — Какое слово ты сказал первым, когда снова смог говорить?  — Не скажу, — бурчит Тилль, бросая на него быстрый взгляд.  — Дьюи был прав: ты злой.  — Так, блин, и знал, что ничего хорошего из вашей парочки не выйдет.  Иван усмехается.  — Тебе было грустно, когда не было возможности обзывать людей вслух?  — Это то, что тебя интересует? Да, было, урод, — последнее слово Тилль произносит с особым удовольствием. — Но сейчас, как видишь, у меня проблем нет. Придурок.  — Очень грозно, — кивает Иван. — А правда, что ты рыдал и не отходил от меня первые дни?  Тилль вспыхивает и ускоряет шаг, проклиная Дьюи, но надолго его не хватает — на его теле навскидку килограмм тридцать.  Они снова поравнялись, и Иван, начав задавать вопросы, уже не может остановиться.  — Что делала моя галлюцинация?  — Раздражала.  — Как она мешала тебе говорить?  — Не скажу.  — Тебе было грустно, когда она пропала? Тут Тилль останавливается. Выдыхает шумно, глядя вниз. И признаётся, что да. После продолжает шаг.  — Она мучила меня. Очень. Но с ней я мог сделать вид, что ты рядом. Просто стал ещё вреднее.  После этого на несколько минут воцаряется тишина, слышны только классические звуки леса — птицы, листва, треск веток под ногами.  — Почему ты хотел, чтобы я был рядом?  — Потому что ты мне дорог, и я потерял тебя.  — Почему я тебе дорог?  — Потому что это ты? — Тилль оборачивается, чтобы взглянуть на него, как на самого глупого человека.  Хотя единственный глупец здесь — он. И Иван намерен ткнуть его в этот факт лицом.  — Я знаю, что в твоих шрамах виноват я, — пробует Иван со злой улыбкой, глядя на отметины на шее. — И знаешь, о чём я подумал, когда дошёл до этой мысли?  Секунду подумав, Тилль спокойно отвечает:  — Тебе это понравилось.  Тут уже наступает очередь Ивана остановиться. Немного ушедший вперёд Тилль оборачивается. Он кажется самодовольным, словно одержал победу. Всё его тело как бы говорит — давай! Скажи ещё что-нибудь, попробуй. Я уже знаком с твоей гнилью. Ты меня не удивишь.  — Разве это не неправильно? — Иван чувствует себя маленьким ребёнком, ничего не знающем о мире.  — Не знаю, может быть. Но ты такой. И я это принимаю. Понимаешь?  Ты дорог мне, потому что ты — это ты.  Затеянная игра в вопрос-ответ больше не кажется весёлой, Иван злится.  Он смотрит на выступивший пот, вслушивается в затруднённое дыхание и заставляет сопротивляющегося Тилля обменяться ношей — тот и так долго тащил на себе тяжесть.  Остаток пути они проходят в привычном друг к другу раздражении, и на какой-то миг Ивану кажется, что они снова в Анакте. 

***

Ночью мысли снова мучают Ивана, а тело отказывается засыпать. Ещё немного — разовьётся привычка. Ему нравится успокаивающий человеческий жест — когда гладят по голове. Нравится и гладить самому и когда кто-то гладит его. Сегейны тоже так делают, но покровительственно, унижающе — они трогают свою собственность и не дают выбора. Не понимают, что нужно контролировать силу — и не пытаются понять. Но то, как это делают люди — приятно.  Поэтому Иван пытается заснуть, поглаживая самого себя по голове, но это совсем не похоже на прикосновение Тилля или детей. Так что он быстро это прекращает и решает, что настало время вернуться к старым привычкам.  Как Иван заметил, остальные редко закрывались на ключ, так что всё, что ему оставалось — верить, что Тилль один из них.  Вооружённый слабым ночным фонариком. Иван подошёл к двери как раз в момент, когда она приоткрылась. Он замер, понимая, что сейчас его поймают, но Тилль так и не показался.  — Скоро буду, милая, — голос звучит тихо и ласково.  Ох. Тилль был в комнате не один.  Милая? Наконец, он показывается и тихо закрывает дверь. Тилль не выглядит влюблённо. Неряшливо тоже — волосы обычные, одежда в порядке. Скорее, он кажется измученным.  Тилль секунду удивлённо на него смотрит, но быстро оказывается рядом и меняет выражение на подозрительное.  — Ты собирался смотреть, как я сплю, — обвиняюще говорит Тилль, тыкая его пальцем в грудь.  Да, абсолютная правда. Именно поэтому Иван собирался проникнуть к нему в комнату.  — Зачем мне это делать? — невинно. — Ответ на этот вопрос знаешь только ты, жуткий чудак. Но хорошо, допустим. Если не поэтому, то зачем ты здесь посреди ночи?  — Хотел украсть альбом с песнями.  Тилль поднимает брови.  — По-твоему, это звучит лучше? — Нет? — Так, это может длиться бесконечно, а мне надо на кухню. Ты со мной?  Конечно, да.  Они вместе пробираются в столовую, Тилль ставит воду кипятиться и начинает копошится в пакетиках с травами. — Это для неё?  — Что? А, да. Сделать тебе тоже? Некоторые сочетания неплохо помогают со сном.  Как любезно. Ну, почему бы и нет. Иван соглашается и пока Тилль возится со второй порцией, забирается в соседний шкафчик и достаёт печенье, слегка отсыревшее и скорее безвкусное, чем какое-либо ещё, но выбирать не приходится — с выпечкой в последнее время туго. Видимо, его не сильно радостное лицо не остаётся незамеченным, потому что Тилль упоминает, что на днях должна вернуться отправившаяся за провизией группа. Настроение чуть улучшается.  — Слушай, — начинает Тилль, сцепив и разглядывая пальцы, — я не совсем уверен, Виви беспокоят кошмары и как бы... Как думаешь, стоит перевести её внимание на что-то другое, чтобы отвлечь? Или попытаться поговорить о них? Сама она молчит.  Ах. С ним была Виви. Иван чувствует, как лёгкие беспрепятственно наполняются кислородом. Это ведь добрый, заботливый Тилль. Конечно, дети приходят к нему ночью, если им страшно.  — Разве ты не лучше их понимаешь? — Иван не уверен, зачем спрашивать именно его.  — Виви буквально копия тебя в детстве, чьё ещё мнение мне спрашивать, если не твоё?  Иван никогда о ней так не думал, потому что это казалось неправильным и жестоким по отношению к девочке — быть с ним похожей. Но забавно думать об этом сейчас. Выходит, в детстве Тилля преследовал один жуткий ребёнок, а теперь, когда он вырос, на смену пришёл похожий? Невероятно.  Ну, если думать о них, как о похожих людях, то… — Твоего присутствия рядом ей будет достаточно.  И, прежде чем Тилль успевает осознать его честность, он задаёт вопрос. — Ты с кем-нибудь спариваешься? Или всё ещё влюблён в Мизи?  Тилль комично-медленно моргает. — Что, прости?  — У тебя кто-нибудь есть? Пара? Или остаёшься преданным Мизи?  — Да я услышал с первого раза! — шипит Тилль. — Просто что это за… Иван, блять!  — Тебе тридцать, многие смотрят на тебя, — спокойно объясняет Иван, не понимая, что не так с его вопросом.  — Ты такой… Боже, когда же ты уже поймёшь, — вторая часть звучит неразборчиво, потому что Тилль прячет лицо в ладонях, но он всё равно разбирает каждое слово.  — Тебя смущает эта тема?  — Нет, я просто раздражён и близок к отчаянию. И, отвечая на твои вопросы: нет, у меня пока никого нет и нет, я не влюблён в Мизи очень и очень давно. Хотя чертовски скучаю. Всё? Допрос окончен? Меня ждёт ребёнок, которого нужно успокоить. Вот твой чай, спокойной ночи.  Иван растерянно смотрит на дымящуюся кружку, вслушиваясь в отдаляющийся злой топот.