Подснежник (возрождение и надежда)

Восстанавливается Тилль быстро и без осложнений. Уже на второй день резво задирает футболку и показывает Ивану покрытый шрамами торс. Мало что в его поведении говорит о ранении, так что Иван позволяет себе расслабиться. Тилль и в Анакте, будучи ребёнком, был соткан из разных отметин — гематом, мелких шрамов, швов, пятен поверх вен. Но они были ненавязчивыми, заживали под наблюдением сегейнов. Издалека не разглядеть — нужно искать целенаправленно и в непосредственной близости. Иван, конечно, всегда искал. Новые следы выглядят внушительнее, некоторые выделяются особенно — пальцы с трепетом касаются фактурной кожи, пока Тилль рассказывает, что все они были получены в первые годы здесь — когда его эмоциональное состояние было, мягко говоря, кошмаром. Как и умение сражаться. — Сейчас меня цепляет очень редко, — издевается Тилль или пытается успокоить этими словами — загадка. — Если рядом нет меня, — кивает Иван и получает пинок в бедро. Вот что заставляет поморщиться — место под левой ключицей. Как раз туда попала вторая пуля, остановленная бронежилетом. Огромный синяк, затрагивая плечо, расползается от ключицы к груди и подмышке. Иван тыкает его пальцем и слышит болезненное шипение. Повезло, что Тилль удачлив и отделался только ушибом тканей, а не лёгких. Даже рёбра целы — что удивительно для выстрела с такого расстояния. Об этом рассказала Суён. У кровати часто кто-то бывает — Исаак, вернувшийся со своего задания Дьюи, дети. Заглядывали также товарищи Тилля, и даже пожилая кухарка зашла угостить нарезанными фруктами. С учётом отвращения, которое Тилль испытывает ко всему медицинскому, создаётся впечатление, что его не просто навещают, а следят, чтобы не сбежал. Два дня Иван приходит исправно, потому что не может не видеть, но ненадолго — большую часть суток он предпочитает проводить в архиве, сортируя и раскладывая всё по полочкам. Монотонность и порядок заполняют невидимые трещины. Отвлекают. На третий день, когда он собирается уходить, Тилль ловит его за руку. Ладонь тёплая и мозолистая. Просящая о присутствии. Иван остаётся. Сегодня четвёртый день — последний, когда Тилля держат под наблюдением. Проснувшись, Иван решает, что первым делом направится в палату, но когда приходит — его встречает только пустота заправленной кровати. Медсестра жалуется, что Тилль сбежал ещё ночью, и тогда Иван недовольно топает к его комнате. Стучать и не думает — просто уверенно впускает себя внутрь. — У тебя постельный режим ещё день. — Я в постели. И, ну. Это так. Ивану нечего ответить. — Можешь лечь ко мне, если хочешь, — вдруг предлагает этот невозможный человек. — С чего я должен это делать? — Когда я сказал, что ты должен? — Тилль типично для себя приподнимает бровь, а Иван типично для себя хочет её укусить. Ох, подождите. Нет ведь ни одной причины, по которой он не может этого сделать. Иван подходит к кровати и ладонями обхватывает щёки. Глаза Тилля расширяются, когда он наклоняется. Иван кусает тонкую бровь, но в этот раз не сильно — видеть кровь пока что не хочется совсем. Нижняя губа сквозь веко чувствует движение глазного яблока — ощущение неожиданное и щекотное — Тилль смотрит вверх. Но молчит. Когда Иван отстраняется — тоже. Даже в детстве Тилль редко блокировал подобные порывы, но вот комментировал в большинстве случаев. Видимо, не в этот раз. Когда Иван всё-таки залезает под одеяло и утыкается носом в бок его живота, Тилль запускает пальцы в волосы и массирует кожу. По спине пробегают мурашки. Нужно уйти прямо сейчас. — Какого хрена твои волосы всё ещё такие мягкие? Я думал, дело было в навороченном уходе. Тилль тянет прядь, и Иван прикрывает глаза, концентрируясь на слабой вспышке боли. Он всё ещё думает о том, чтобы уйти, но тело тяжелеет и расслабляется. Может быть, Иван может позволить себе это мгновение. Может быть, мир не рухнет. Может быть.

***

Жарко. Голова гудит тупой болью. И что-то давит сверху. Иван приоткрывает один глаз и видит тёмное. Ткань. А, бок Тилла. Он заснул? Попытка приподняться на затёкшей руке приводит к движению и тихому «Ой!» сверху. — Тише, не вставай резко, — усмехается Тилль. — На тебе пассажир. — Проснулся! — вскрикивает Юна, заглядывая Ивану в лицо. — Мы не виноваты, — защищается Сан, сидящий где-то в ногах. — Тилль просил нас не шуметь. — И мы не шумели, — подтверждает Муги, выглядывающая из-за плеча Тилля. Приподнявшись после того, как Юна аккуратно с него сползла, Иван оглядывается. У стены рядом с Муги сидит Виви и держит Тилля за рукав. Юбин отдельно от всех расположился на продвинутом близко к кровати стуле, в руках — книга. Обычно сон Ивана достаточно чуткий. Но, видимо, не в этот раз. — Юбин, продолжай! — Сан нетерпеливо качается из стороны в сторону. — Иван проснулся, можешь больше не шептать. Юбин, важно покашляв, начинает читать. Сначала по привычке тихо, а потом резко в полный голос. Иван же садится, сонно моргая, и видит перед собой Юну. Маленький палец осторожно тыкает его бедро. Взгляд вопросительный. Иван пожимает плечами и убирает руки с колен, чтобы освободить место. Довольная, она усаживается и принимается болтать ногами. Все слушают так, словно Юбин читает сказку, а не сложную взрослую книгу, в которой то и дело спотыкается о слова, непонятные даже Ивану. Серая макушка шевелится, и Иван с любопытством наблюдает, как Юна прижимается к его животу боком. Чем-то она иногда напоминает ему Мизи. В голове всплывает воспоминание с той ночи, когда они с Тиллем пробрались на кухню. Не влюблённый в Мизи Тилль, значит? Очень новая и необычная мысль. Но сомневаться не приходится — времени прошло много, теперь Тилль практически её не рисует, да и на вопрос тогда ответил честно. Иван привык, что любое упоминание её имени приводило Тилля в крайне забавное состояние. А если Мизи была рядом? О, он становился в тысячу раз глупее. Хочется снова увидеть полностью красную кожу и услышать заикающийся голос. Интересно, кому удалось сбить этот однонаправленный мозг? Может, если он поймёт, то снова сможет дразнить и наблюдать за реакцией? Только нужно убедиться, что взаимность невозможна. Если основываться на предыдущем и единственном опыте, Тилль проявлял свою влюблённость творчеством. Посвящал песни, запечатлял на бумаге. Смущался. Старался провести время вместе. Есть ли кто-то, кроме него, с кем Тилль проводит много времени? Ни одна женщина не приходит в голову. Мужчина? Дьюи и Исаак к нему ближе всех, но между ними точно привязанность другого рода. Стоп. …Кроме него? Иван бросает полный вопросов взгляд и видит, что Тилль уже на него смотрит. Руки, заплетающие Виви косу, останавливаются, когда Тилль вопросительно склоняет голову. Виви. Он как-то сказал Тиллю, что тот питает слабость к Виви. А потом заговорил о Мизи, потому что, конечно, дело должно было быть в розовых волосах, которые так нравились Тиллю. Но Тилль? Тилль удивился. Она была его слабостью по другой причине? Виви буквально копия тебя в детстве, чьё ещё мнение мне спрашивать, если не твоё? Вот, что он сказал. Перед глазами мелькают альбомы. Очень много альбомов, большая часть которых полностью посвящена Ивану. Тилль также упоминал, что написал песню. Говорил, хочет, чтобы Иван её прочёл. А та поездка? Обещание больше не отпускать его? Быть не может. Это не должно было случиться. — Прости, дорогая, — Иван улыбается, хотя всё в нём грохочет, разваливается и задыхается. Он осторожно перекладывает Юну на кровать и поднимается. — Иван? — Юонг просил зайти к нему после завтрака. Я уже очень опоздал, — он не смотрит на Тилля, когда открывает дверь. — Ну, развлекайтесь! Сердце колотится, когда он идёт к себе. Неправильно, неправильно, неправильно. Тилль не должен относиться к нему так. Как Иван мог допустить такое? Почему не заметил раньше? Когда это началось? С момента его смерти? Пробуждения? Может, Тилль чувствует вину? Тело не слушается как следует — колени слабые, шаги неуверенные, плечи не расслабляются — и в нём поднимается раздражение. Ни на что не годное, почему оно не может функционировать нормально? Свет только усилит раздражение, так что когда Иван закрывает дверь в комнату, его окружает густая темнота. Запертый в кромешной тьме на глубине нескольких десятков метров — вот где ему место. Упав на кровать, Иван смотрит в потолок, которого нет. И думает, думает, думает. Как всё к этому пришло и где кто из них ошибся. Как сделать так, чтобы всё снова стало правильным? Можно перестать вести себя с Тиллем так, как он всегда это делал. Тилль ненавидел его идеальную улыбку, мягкий голос и впечатляющую вежливость. Значит, именно таким и стоит быть рядом с ним — и Тилль в итоге сам перестанет искать общества Ивана. Он даже думает, что может уйти из этого места, но минусов оказывается куда больше плюсов — как для него, так и для Тилля. Ни за что он не собирается уходить от него. То, что Иван чувствует — страх. И огромное желание поглотить. Его кокон рвётся осторожным стуком — Иван резко вдыхает, забыв о существовании всего, кроме собственных мыслей. Нет даже примерного представления, сколько с его ухода прошло времени. Да и не хочется знать. Глаза привыкли к темноте, а уши — к тишине, и стоящий в освещённом коридоре Тилль, произносящий его имя — как удар по органам чувств. Тилль — Свет — Пустишь? и ему здесь не место. Вот только Иван — если дать ему руку — пожрёт полностью: и тело, и душу. Но не сейчас. Сейчас он хочет получить ответы. Поэтому дверь захлопывается, и теперь они оба во тьме. В дыхании Тилля Иван растворяется. Он полностью замирает, не дыша и не двигаясь. Ожидая. Кажется, Тилля совершенно не тревожит сложившаяся ситуация. Слышно, как он прислоняется к двери. — Ты стал с ними ближе. За вами приятно наблюдать. Иван молчит. Начинает казаться, что чернота вокруг и есть его тело. Он представляет, как обволакивает собой Тилля. — Мне нравится наблюдать за тем, как ты понемногу открываешься и впускаешь их. И как расслабленно принимаешь их прикосновения, — рука Тилля на ощупь ищет его и переплетает пальцы. — И мои теперь тревожат тебя меньше. На протяжении нескольких медленных вдохов Иван позволяет впитать в себя это касание — возвращающее его к физическому ощущению себя. А потом рывок — и Тилль падает на его кровать. С сжатым выдохом, болезненным, потому что он ранен из-за Ивана. Хорошо, что Тилль протянул правую руку. Может, знал, что не стоит доверять больную. Иван нависает над ним сверху и медленно распускает их пальцы. Ведёт ими от запястья к локтю, а от локтя — выше, к плечу, к шее. Руки соприкасаются, смыкаясь на дрогнувшем горле в точности, как тогда. Но Тилль до сих пор не издал ни звука и не пытается его оттолкнуть. Интересно, как он выглядит? Также послушно, как подсказывают воспоминания? Смирившийся, сломанный, такой, каким раньше Иван его никогда не видел. Оттолкни меня. — Если я буду держать тебя так, — пальцы сжимаются крепче, под ними бьётся сердце, — ты позволишь мне что угодно? Оттолкни меня. Ещё крепче — сильнее, чем когда-либо. От отчаяния и усилий руки дрожат. Тяжело соблюсти баланс между запугиванием и реальной угрозой — всё как в тот день. Иван слышит тихий хрип, лишённый возможности дышать, и отпускает. — Почему не сопротивляешься? — он сам не узнаёт свой голос. Дело всё же в чувстве вины? Гадость. — Потому что пытаюсь понять, — просто отвечает Тилль после нескольких глубоких вдохов. — Но ещё бы секунда и, даже несмотря на мои швы, ты бы уже валялся с разбитым носом. Иван улыбается — он очень на это надеется. — Имей в виду, я позволил тебе сейчас играть в эту мерзкую игру из любопытства, — продолжает Тилль голосом, от которого по телу бегут мурашки. — Выкинешь подобное снова — и я даже не вздумаю тебя жалеть. Что же, теперь Иван убеждён. Это точно не пустая угроза. Мышцы в теле немного расслабляются. На контрасте с холодными словами руки Тилля неизменно тёплые — именно той температуры, к которой хочется прижаться и не отпускать. Полные тепла руки касаются его щёк неожиданно нежно. — Чего ты так боишься, а, Иван? Что самое страшное может случиться? Кажется, Тилль понимает куда больше, чем он думал. Но Иван и сам не знает точный ответ. Просто это совершенно неправильно. Иван создан недостойным существом. Как он может посметь запятнать свет? Эти лучи никогда не должны были касаться его, даже если он кричал и молил об этом. Когда Иван наклоняется, чтобы носом коснуться шеи, Тилль обнимает его так, словно нет ничего естественнее. Будто это правильно. И тут Иван понимает — самое страшное уже случилось.