Подснежник (возрождение и надежда)

Иван улыбается. Вчера он преследовал несколько целей. Во-первых, хотел узнать, насколько Тилль податлив к боли, если она исходит от Ивана. Во-вторых — изучить его чувство вины. И, в-третьих, немного оттолкнуть, чтобы они вернулись к своей нормальности. Несмотря на достаточно продуманный план, Тилль всё равно смог его перечеркнуть, дав и не дав ответы одновременно. Ночью Иван позволил себе слабость. Оставил Тилля у себя и остался сам. Но утром сбежал из своей же комнаты. Потому что нужно прекращать. Поэтому Иван улыбается, когда Тилль находит его и пытается поговорить. Он очень вежлив. Голос — хруст сахара на зубах. Результат: Тилль, вспыхнув раздражением, уходит.

***

Собиратели не слишком нуждаются в новых людях, но когда Иван просит присоединиться, никто и не думает отказывать. Вместе с ним Муги, вернее, как раз он выступает в качестве сопровождения — она давно упоминала, что хочет к ним присоединиться; просмотрела все книги по ботанике и восхитилась всеми имеющимися в них картинками. Неизвестно как обо всём прознавший Тилль увязывается следом. Другие поглядывают на него с опаской, и Иван про себя немного веселится. Напоминает старые времена, когда лишь немногие замечали очарование Тилля. Избавляться от них было утомительно. Всю дорогу Тилль идёт надутый позади всех, потому что Иван беседует со стариком-травником — буквально ходячей энциклопедией, а Муги подслушивает рядом. Ей не позволили идти рядом с Тиллем — боялись, что тот научит девочку плохому и история с волдырями и сыпью повторится.

***

Одним вечером Тилль приходит к Ивану с новой баночкой мази, предлагая помассировать шрамы, но Иван даже не открывает дверь, потому что знает, что тогда Тилль проберётся внутрь, проигнорировав его попытки закрыть её. Их вечерние сеансы недавно прекратились — сначала из-за того, что не было нужного лекарства в поставках, потом — ранения Тилля. На самом деле, шрамы теперь практически не беспокоят, давно было пора перестать заниматься ими так часто. И Тилль ещё не восстановился. Иван его так и не впустил.

***

До начала занятия дети успели перевозбудиться, носясь по коридорам и играя в игру, правила которой отказались раскрывать. — Секрет, — заявил Юбин, и Иван это принял. Ни о какой концентрации и желании учиться речь не идёт. Максимумом оказалось решение пары задач и всё. Иван даже не пытается это исправить — просто делает то, что от него требуют маленькие тираны. Спустя время на шум приходит Тилль и тоже оказывается втянут в происходящее. В какой-то момент они соприкасаются, и Иван сразу отстраняется. Тилль выглядит обиженным. Дети вскоре успокаиваются.

***

— Случилось что-то? — спрашивает Дьюи, опуская поднос на их стол. Иван издаёт вопросительный звук. — У вас, — поясняет он. — Атмосферка прям сомнительная. — Да вроде нет? — Иван опирается подбородком на ладонь и оборачивается, с улыбкой разглядывая Тилля, — У нас ведь всё замечательно, да? — Просто охренеть насколько, — ровно отвечает Тилль и закатывает глаза. Приподняв брови, Дьюи хмыкает. — Кстати, хотел спросить, — теперь Иван точно также оборачивается на Дьюи. — Покажешь, как пользоваться охотничьим ружьём? Если не против, я бы присоединился к тебе на охоте. Дьюи бросает взгляд на Тилля, и краем глаза Иван замечает, как тот пожимает плечами. — Без проблем, можно хоть сегодня, — его лицо принимает жалобный вид. — Только не втягивайте меня в свои разборки…

***

Иван избегает его больше месяца. В какой-то момент Тилль отступает, но, кажется, не по той причине, которой планировалось. Потому что он всё ещё где-то рядом — подсаживается в столовой, присоединяется к тем же группам, периодически присутствует на занятиях, молча помогает в зале. При этом Тилль не выглядит так, будто сдался, а так, будто имеет дело с капризным ребёнком, прихоть которого вынужден исполнять. По крайней мере, у Ивана сложилось такое впечатление. И оттого улыбка становится только шире. Первоначальное спокойствие Тилля всё больше вытесняется усталостью, а следом и раздражением, и Иван не может сказать, ждёт ли неизбежного взрыва или опасается. Интересно, что его ожидает? Иван надеется, что сломанная конечность и отступление. Когда Тилль просовывает ногу перед закрывающейся дверью, Иван понимает — момент настал. У него не хватит сил, чтобы вытолкнуть Тилля — пусть он ниже и немного уже в плечах, Иван прекрасно осознаёт разницу, поэтому ничего не предпринимает. Тело предвкушает боль, а уши — гнев. Спина прижимается к стене, и он очень разочарован тем, что вздрагивает от силы удара — не по нему, но кулак прилетает совсем рядом с ухом, почти оглушая. Тилль кажется не столько злым, сколько загнанным в угол, что забавно — Иван, который буквально загнан в угол, чувствует превосходство. — Хватит, — просит Тилль, голос звучит странно. — Просто хватит уже. Я знаю, чего ты пытаешься добиться и, надеюсь, ты не такого херового мнения обо мне и знаешь, что у тебя всё равно ничего не выйдет. Так что прекрати. — Прекратить что? — конечно, он улыбается. — Прекра… Голос совсем хриплый, Тилль, нахмурившись, хватается за горло, так и не договорив. Ничто кроме хрипа так и не выходит из его рта, когда он пытается снова, так что Тилль снова вымещает гнев на стене и одними губами выплёвывает ругательство. Он не может говорить? Взгляд Тилля бегает по комнате и останавливается на своих альбомах — Иван так их и не вернул, каждый день просматривая страницы и наполняясь чем-то, чему сложно дать название. Когда Тилль берёт один из них и резко раскрывает, хватая один из карандашей на столе, фасад Ивана рушится. — Не смей, — он вырывает альбом из рук и бережно прижимает к груди, боясь даже сжать. Тилль закатывает глаза и цокает языком. Жестами он указывает на стол, и Иван с опаской кладёт альбом обратно, но загораживает собой. Только Тилль больше не ведёт себя как варвар, он крепко берёт Ивана за руку и тащит за собой, не оставляя места сопротивлению. Его буквально швыряют в комнату, которую Тилль сразу закрывает на ключ. О боже. Ивану это не нравится. Из ящика комода Тилль достаёт блокнот и яростно пишет. Переворачивает, тыкая Ивану им прямо в лицо. «Прекрати вести себя так» — Как так, Тилль? Он чувствует себя отвратительно, смотря на плотно сомкнутые губы и кривые буквы. Это тоже из-за Ивана. Всё плохое, что происходит с Тиллем — всегда из-за Ивана. Поэтому он продолжает вести себя как последний отброс. Тилль снова пишет. «Будто мы друг другу никто» Страница переворачивается, карандаш снова шуршит по бумаге. «Мы семья» Блокнот так близко, что Иван вынужден немного отклониться. Он хмуро смотрит на Тилля, и — взмах — уголок блокнота царапает веко. Видимо, просто показывать слова бессмысленно, поэтому было принято решение швырнуть их в лицо. Тилль широко раскрывает глаза и тут же оказывается рядом, обхватывает его лицо ладонями и проводит осторожно пальцем. Он поднимается на носочки, чтобы коснуться пострадавшего места губами, и у Ивана в голове шумит. Рот Тилля беззвучно открывается, и он снова хмурится, глядя на упавший блокнот. Иван собирается наклониться, но Тилль крепче сжимает ладони на лице, обездвиживая. Он смотрит Ивану в глаза. Взгляд скользит ниже. Снова возвращается. Нужно вырваться. Лицо Тилля совсем близко, хватка на щеках смягчается. Двинься Иван — вырвется без проблем. Тёплое дыхание на губах. Нужно бежать. Иван зажмуривается, не двигаясь. Прикосновение совсем лёгкое. Иван вдруг чувствует себя самым хрупким существом — стеклянным сосудом, разбитым и собранным вновь. Трещины остаются, не хватает нескольких фрагментов. А Тилль целует его, не боясь порезаться, целует так осторожно, что несмотря на желание рассыпаться, Иван не может. — Дыши, — тихо-тихо просит Тилль выдохом, на секунду отстраняясь, и наклоняется снова. Иван открывает рот, вдыхая Тилля, дыша Тиллем, а руки, дрогнув, обхватывают его тело, сжимая, сжимая и сжимая, желая сломать, соединиться, слиться. Его рот открывается, Тилль тихо мычит и крепко обнимает за шею. Открывать глаза страшно, так что Иван слепо тянется вперёд, когда Тилль отступает, вдыхая воздух ртом, и касается уголка губ. Пальцы нежно массируют затылок, и мурашки растекаются от него по всему телу. Щёки становятся влажными и, оказывается, слёзы вытекают даже тогда, когда веки сомкнуты. Как неудобно. На этот раз, когда Тилль отстраняется, Иван не преследует его. Он всё ещё не может открыть глаза, поэтому вздрагивает, когда Тилль начинает сцеловывать влагу с щёк. Снова слышен хрип, и Иван всё-таки смотрит. Брови Тилля нахмурены, но на щеках чудесная пыль румянца. Немного покрасневшие губы блестят. Загипнотизированный, Иван наклоняется снова, но Тилль хватает его подбородок, останавливая. Быстро нырнув за блокнотом, он снова начинает писать. «Не смей снова вести себя как полный мудак» Как только Иван дочитывает, Тилль кидает блокнот обратно. Чтобы снова крепко поцеловать.

***

Наступление следующего дня — неизбежность, но Иван всё равно надеется, что время будет к нему благосклонно. Но ничто не относится к Ивану с благосклонностью, потому что часы продолжают ход. Вчера он вернулся к себе не поужинав, и желудок съедал сам себя, на этот раз больше с мерзким, нежели приятным, ощущением. Может, подсесть к Юонгу и другим? Но, естественно, хобби Тилля — разрушать его планы — никуда не исчезает, поэтому он оказывается первым человеком, которого Иван встречает, зайдя за завтраком. Тилль здоровается, легко пихнув его локтем. Он не ведёт себя странно или иначе — всё совершенно обычно. Так что Иван с облегчением принимает это. Они садятся вместе, как и всегда. Единственное отличие — Иван на него не смотрит. Если Тилль и замечает (а он, конечно, замечает), то ничего не говорит. И, возможно, времени мир бывает немного добр даже к Ивану.

***

Во время объяснения новой темы, Тилль садится рядом. Их плечи соприкасаются, поэтому Иван замечает, как он расслабляется, когда Иван решает не отстраняется. Дети улыбаются и говорят чаще, смех становится громче. Он даже не заметил, что целый месяц они вели себя иначе.

***

Дьюи видит их, мирно сидящих рядом в общей комнате. Хитро улыбается и складывает пальцы в сердечко. Потом поднимает большие пальцы вверх. Тилль отвечает средним пальцем.

***

Им двоим попадает от старика-травника, когда тот видит, что лежит в корзине. Иван был готов к разочарованному старческому взгляду, когда уверял Тилля, что приглянувшиеся ему ягоды используют для приготовления лекарств. На самом деле, он внимательно слушал, что ему говорили в прошлые разы, даже прочёл рекомендованную энциклопедию. Просто не смог отказать себе в удовольствии поиздеваться. Смущённое лицо Тилля, который до этого гордо показывал старику свои находки, полностью того стоит. Правда, Муги забирают теперь у них обоих.

***

Тилль тянется поцеловать его, когда они расходятся перед сном, но рука Ивана в последний момент закрывает его рот — губы касаются пальцев. Тилль фыркает и смотрит насмешливо, но не настаивает, совсем не задетый. Перед сном Иван целует кончики пальцев.

***

И всё же прикосновения и осторожные поцелуи становятся чем-то постоянным. Ивану кажется, что он совершает преступление, когда отвечает Тиллю, поэтому первое время чаще уворачивается. Но он просто человек. И если Тилль, о внимании которого Иван всегда мечтал, теперь так им осыпает, то почему он должен противиться? Если Тилль игнорирует законы, что ещё Ивану делать, если не позволять ему? Тилль всегда был таким. Но с каждым днём Иван осознаёт всё больше — недостаточно. Вся эта нежность и осторожность только усиливает трещины. И руки Ивана рядом с Тиллем звенят от желая раздавить.

***

В сегодняшнем уходе за шрамами — первом за долгое время — есть что-то ещё, и Иван просто ждёт, когда это закончится. Руки Тилля заполонили его ощущения — не то чтобы он делал что-то, про что можно было сказать «слишком». Просто, например, вместо того, чтобы свободной рукой опереться на кровать, он кладёт её на Ивана. Ненавязчиво и осторожно — но ощущается иначе. Когда Иван переворачивается на спину, это окончательно превращается в пытку. Потому что Тилль над ним, дыхание касается обнажённой кожи, и Иван видит, как сосредоточенно Тилль на него смотрит. Внимательный, серьёзный взгляд — направленный только на него. Кожа, которой касаются пальцы, горит. И непонятно — больше из-за самого факта прикосновения или дело в вызывающем жжение растяжении. В конце Тилль как всегда хлопает его дважды по рёбрам — всё,закончил. Но на этот раз руку не убирает. Смотрит в глаза. Дыхание Ивана в процессе немного сбилось, но он всеми силами старается это скрыть. Кажется, неудачно, потому что на лице Тилля знающая, дико раздражающая улыбка. Внутри из-за неё всё содрогается, и Иван поднимается на руках, рассчитывая силу, с которой собирается ударить лбом по этому рту. Надо так, чтобы не навредить серьёзно, но при этом ясно передать сообщение. Взгляд Тилля скользит к его губам. Тело, к ужасу Ивана, само подаётся вперёд, уже зависимое. Потеря контроля пугает его, но губы Тилля уже касаются собственных, и Иван слизывает вкус его рта, ловит язык своим и садится устойчивее, чтобы обнять за шею, а не ударить. Снова. Снова это происходит, и Иван одновременно невероятно жаден и напуган. Хочется сбежать, хлопнув дверью. А ещё сшить их рты вместе, чтобы никогда не разъединились — всё одновременно. Он совсем теряет себя и чувствует вину, позволяя Тиллю целовать, а себе — отвечать на поцелуй. Руки Тилля сжимают талию, и Иван наваливается на него, грудью прижимаясь к груди. Кажется, в него проникает чужое сердцебиение. Это сердце Тилля бьётся так быстро? Он взволнован? Ему нравится? Судя по довольному выдоху между поцелуями, да. Иван достаточно хорош для него? Хватит ли этого тела? Его внешность ценилась и получала высокие оценки, лицо красивое от природы, а тело лепилось тренировками, чтобы нравиться зрителям. Нравится ли Тиллю? Соответствует ли Иван его ожиданиям? Он всегда испытывал слабость к другим красивым вещам. Тилль отстраняется, чтобы в следующую секунду провести губами по шее и оставить несколько мягких поцелуев. Такие нежные — они совершенно не подходят Ивану. Несмотря на это, Тилль всё равно продолжает мучить его невыносимой мягкостью, целуя шею, челюсть и ключицы. Он чмокает место за ухом, отчего Иван вздрагивает, и возвращается к губам. Голова кружится. Иван не может решить, правильно ли остановить Тилля или дать ему всё, что тот хочет. Он как инструмент — острый, нестерильный. С одной стороны, почему Тилль не может им воспользоваться, особенно, если Иван создан специально для него? С другой — что, если порежет и занесёт заразу? Рот бездумно повторяет за чужими движениями, Иван совсем перестаёт за себя отвечать. Что ему делать? Тепло отступает, и Иван медленно моргает, пытаясь сфокусировать взгляд перед собой. — Ты со мной? — спрашивает Тилль, и от обеспокоенности в его голосе глаза начинает жечь. — Я увлёкся. Извини. Хочется посмеяться над тем, как виновато он выглядит, но Иван не может сформулировать мысль, слова отказываются облекаться в его голос. Всё что сейчас удаётся — жалко цепляться слабыми руками за плечи Тилля. — Я сейчас с ума сойду, — бормочет он в итоге, когда Тилль продолжает искать что-то на его лице. Тилль сначала позабавленно фыркает, но потом вдруг хмурится. — Подожди, в плохом или хорошем смысле?.. Будто Иван знает. — Во всех, — решает он. Вытащив из-под Тилля одеяло, он укутывается в него и отворачивается. Бегство сейчас необходимо. — Я спать. Перед тем, как уйти, Тилль наклоняется и оставляет невесомый поцелуй на макушке.