Обмен

— Ты завтракал? Этот вопрос застаёт его врасплох. Во-первых, Сатору не ожидал, что Сугуру будет какое-то дело до его комфорта, а во-вторых, он действительно не завтракал. Как, впрочем, не ужинал и не обедал вчера. — Позавтракай со мной, Сатору, — говорит Сугуру. И Сатору по-прежнему не может привыкнуть к тому, как звучит этот голос — словно Сугуру предлагает отведать еды с его обнажённого тела. Вопреки здравому смыслу Сатору представляет, как Сугуру возлежит на длинном столе, волосы лучами солнца расходятся вокруг его головы, а на божественном теле разложены суши. Сатору же не позволяется взять ни кусочка. — Прекрати разговаривать так, и, возможно, я соглашусь. — Как? — Как будто предлагаешь себя. — Так, может, я и предлагаю. Сатору молчит. Сугуру смотрит на него испытующе. — Я пошутил. Присаживайся, Сатору. Обещаю, что не наброшусь на тебя. Сатору чуть было не произносит «Я боюсь не этого», потому что тогда пришлось бы объяснять, чего он боится — того, что Сугуру такой со всеми, что он предлагает себя всем, кто пожирает его жадным взглядом. В самом деле, у него нет никаких прав. Очевидно, что встречи, которые были между Сугуру и тем другим Сатору, не предполагали ничего большего, чем необременительный секс. Хотя Сатору и не представляет, как между ними что-то может быть необременительным. Завтрак проходит в молчании. Сатору хочет спросить миллион вещей и думает, так же он интересен Сугуру или тот настолько безразличен, насколько кажется. У них есть общее дело, но об этом не за едой — спорить с полным ртом Сатору не хочет. Его воспитывали в строгих правилах клана Годжо, пусть он всегда плевал на эти самые правила. Сугуру разливает им чай плавными движениями, которые кажутся разнузданными. Кажется, что Сугуру — гейша, чья задача свести своего клиента с ума. Это работает. Возможно, он делает это не задумываясь. Возможно, это маска, которая намертво въелась в его прекрасное лицо. Сатору бы попробовал её сорвать, но не имеет на это ровным счётом никакого права. Это не его Сугуру, и даже тот ему ничем не обязан. Только за едой Сатору понимает, насколько на самом деле голоден. За прошедшие дни он почти не спал и почти не ел. Снова. Как будто наказывал себя за что-то. За то, что раньше не понял, за то, что был слеп при всех своих многочисленных глазах. Эта вселенная мало чем отличается от его собственной, но всё же отличия есть и не замечать их больше не получается. Сатору пересматривает незнакомые фотографии, словно надеясь получить ответы на свои вопросы, но пейзажи и интерьеры имеют наглость молчать. Шесть Глаз тоже не хотят отвечать, как так вышло, что они не распознали перемены сразу. Или он просто отказывался видеть? Он остаётся один на один со своей проблемой. Со своей вселенской усталостью и со своей любовью, которая снова открылась как открывается потревоженная рана. Он много думал и слишком много — не о том, как вернуться, а о том, что произошло. Ненавидел себя за то, как воспринял произошедшее. Будто это трагедия какая-то, а не недоразумение. Презирал себя за слабость. Он ведь мог отказаться, он сам встал на колени — Сугуру его не заставлял. Если бы он вовремя сказал «нет», раньше дал понять, Сугуру бы ничего не сделал. И даже так… Что произошло? Он не слишком удачно отсосал любимому человеку. Не тянет на трагедию, в самом деле. Да, Сугуру бросил парочку обидных слов, но опять же, немного неудачных грязных разговорчиков ещё никого не убили. Он снова думает об этом и хмурится. Старается отвлечься — рассматривает Сугуру. Наверняка для Сугуру это что-то повседневное, наверняка они десятки раз завтракали вместе за эти девять лет, но для Сатору это божественное откровение. Есть и видеть перед собой Сугуру? Что-то из самых смелых фантазий. Когда Сатору подносит чашку к губам, взгляд Сугуру смягчается, губы трогает улыбка. Если бы Сатору не знал обратное, он бы подумал, что Сугуру им любуется. — Сугуру, вот ответь, — говорит он, допив чай. — Зачем всё это было? Почему нельзя просто любить друг друга? Это вопрос номер один из тысячи. И то, как он сформулирован, заставляет Сатору поморщиться от собственной прямоты и наивности. Зачем нужно было использовать это слово? Так он чувствует себя особенно уязвимым перед тем, кого, по сути, совсем не знает. Сатору не привык чувствовать себя уязвимым. Всё его существо — обратное от уязвимости. — Любить? — Сугуру горько усмехается, и продолжает своим нормальным, нетомным голосом: — Какими словами ты разбрасываешься… А тем временем ты не нашёл в себе достаточно любви, чтобы даже попытаться меня вернуть. — Возможно, я люблю тебя настолько, что был готов отпустить, — легко парирует Сатору, но разговор заходит на опасную территорию, он сам это понимает. Сугуру качает головой. — Так не бывает, Сатору. Я в это не верю. Но я отвечу на твой вопрос. Потому что хочется большего. Хочется настолько большего, чем редкие встречи, чем невысказанные слова и забытые клятвы. Но всё, что можно, это потребовать большего от этих дурацких тел. — Он пожимает плечами. — Наверное, в какой-то момент мы заигрались… Понимаешь? — Да, пожалуй. Сатору не вполне понимает. Его тело не знало плотских наслаждений и не стремилось к ним в отсутствии Сугуру. О сексе за пределами теории он знает преступно мало. И ему кажется, что если бы он смог заполучить Сугуру в свои руки, то умер бы от нежности и страсти, что просто быть вместе было бы более чем достаточно. Возможно, он ошибается. Скорее всего он ошибается, раз его более умная версия встала на путь экспериментов. — Ну так что? Ты снова здесь, значит, не нашёл способа вернуться в свой мир. Тебе нужна моя помощь? — Да, Сугуру, нужна. Я в своё время изучил все древние трактаты, доступные на сегодняшний день. Ни в одном из них не было ничего о перемещении между мирами. Сейчас я поспрашивал людей, вернулся к каким-то книгам и всё равно ничего не нашёл. Есть только одно знание, мне не доступное. — Знания проклинателей, верно? А это вопрос номер два. — Именно. Скажешь, что ничего подобного нет? — Почему же, не скажу. — Сугуру подкладывает руку под подбородок и смотрит хитро. — Ходят слухи об одном проклятии… — И где оно находится? — Сатору не собирается тратить время на игры. — Далековато отсюда — в префектуре Аомори. — Отлично. Есть какие-то более точные координаты? — Конечно, но я тебе их не назову. — Сугуру… Неужели ему самому не хочется вернуть нормальную версию Сатору? Ту, которая не расплачется от неудачного отсоса. — Не расскажу, потому что ты возьмёшь меня с собой.

***

На Сатору кепка и очки, чтобы привлекать меньше внимания, но на самом деле для этого ему пришлось бы отрубить себе ноги, чтобы стать сантиметров на тридцать ниже. Сугуру выходит к нему в длинном пальто и брюках, и Сатору в простой куртке и бейсболке чувствует себя случайно забредшим простолюдином на показе мод. Ну, хотя бы не монашеский наряд. Сатору указывает на непримечательную белую тойоту, и Сугуру не сдерживается от комментария: — Как очаровательно. Небольшое дорожное приключение, чтобы лучше узнать друг друга. Я думал, мы перенесёмся туда или отправимся на одном из моих проклятий. — Так безопаснее, меньше след проклятой энергии. Это совершенно логичное объяснение, а проведённое вместе время — приятный бонус. Ну, или неприятный. Тут уж как пойдёт. — Ну и отлично. Поговорим по душам. Тебе же не терпится. Точно, они теперь совсем друг друга не знают. Когда Сатору фантазировал о Сугуру, то представлял его таким же, как и запомнил, просто немного старше. Но люди меняются, и на примере Сугуру это видно особенно сильно. Или… люди хотят заставить других думать, что они изменились. В глубине души Сатору верит именно во второе. После выезда на трассу Сатору начинает: — Всегда хотел узнать, в чём твой план. Просто убить всех людей? Это же полное безумие. Вопрос номер три. Сатору не может поверить, что имеет возможность его задать, но Сугуру, кажется, не настроен на него отвечать. Он кривится, и в этом почти нет ничего театрального. Такое лицо он всегда делал, когда Сатору говорил что-то неподходящее моменту или попросту неприличное. — Сатору, не начинай. — Нет, правда. Как ты сейчас живёшь? Сам выращиваешь рис и шелкопрядов для своих сексуальных одёжек? — Это не твоё дело. — Вообще-то моё. Это совершенно точно его дело — он должен знать, насколько Сугуру опасен, должен соблюдать хотя бы мнимый баланс между своим нежеланием что-то делать и обязанностью сделать хоть что-то. — Этот разговор у нас состоялся примерно сто тысяч раз, — говорит Сугуру. — Я не имею никакого желания начинать его заново. — Не со мной. — Именно, потому что тебе к другому Сугуру с этим. Я уже получил от этих разговоров всё, что мне было нужно. И другой ты — тоже. — То есть ты стал менее радикальных взглядов после этих разговоров? — продолжает допытываться Сатору. Неужели как вода точит камень, другой Сатору смог увести Сугуру чуть дальше от безумия? — Тебе это знать не положено, — отвечает Сугуру, задрав подбородок. На этом спор о ценностях заканчивается, и они беседуют на отвлечённые темы. Сугуру по-прежнему безумно интересный собеседник, хотя у него и есть некоторые пробелы в культурной сфере, поскольку он отказался от кино и прочего, произведённого обычными людьми. Разговор с ним порой напоминает диалог с пенсионером, который слышал что-то от дочерей, но сам понятия не имеет о теме. Сатору это забавляет. Сугуру комментирует его способности к вождению (Сатору не сидел за рулём больше трёх лет), и в этом есть что-то почти уютное. — У тебя что, есть права? — не выдерживает Сатору. — Хочешь поменяться? Сугуру закусывает губу и отворачивается. Точно, чтобы получить права, нужно идти на поклон к «обезьянам». — Молчу, молчу, — говорит он, — не задеваю твою маскулинность. Они останавливаются в гостинице, чтобы переночевать, и Сатору берёт разговор с администратором на себя. Возвращается к Сугуру он уже с ключ-картами. — Один номер? — удивляется Сугуру. — Почему тебя это удивляет? Или что, тебе для твоих ежедневных злодейских медитаций нужно личное пространство? Сугуру отводит взгляд. — Я думал, что после произошедшего тебе будет неприятно спать со мной в одной комнате. После того, что я сделал с тобой. Просто отлично! Сугуру ещё и винит себя за то, в чём виноват Сатору. Теперь очевидно, что не так уж Сугуру и изменился. — Что за бред? Сугуру, прекращай свою фирменную жертвенность. Ты не сделал ничего предосудительного. — И всё же я должен был… — Нет, не должен. Это я… Воспринял слишком остро. Всё окей. Сугуру останавливает его у самого номера. — Сатору, я понимаю, что ты сильнейший, но не нужно делать вид, что всё хорошо, когда всё не хорошо. Пожалуйста. Не со мной. Сатору расслабляет плечи, которые не заметил, как напряг. Точно, Сугуру был единственным, с кем не нужно было делать вид. Сатору уже и забыл. Номер кажется копией того, в котором они встретились прошлый раз, даже бонсай как будто тот же. Сатору от этого совпадения немного потряхивает. Он бы хотел обсудить это с Сугуру, но не чувствует в себе сил и смелости. Они ужинают в городе, и Сатору видит, как тяжело Сугуру находиться в окружении людей, но почему-то ему кажется, что всё это — прививка. Небольшое вливание яда, чтобы стать к нему более устойчивым. Вернувшись в номер, они раздеваются, не глядя друг на друга, принимают душ по очереди и ложатся каждый на свой футон. Всё-таки напряжение между ними осталось. Сатору не боится, что Сугуру что-то попытается с ним сделать, и он не чувствует отвращения (ничто и никогда не смогло бы отвратить его от Сугуру), но он так отвык засыпать с кем-то в одном помещении. Обычно он всегда один — дома, у себя в комнате в Техникуме, на миссиях. Они оба не спят — Сатору это чувствует. — Сатору… — зовёт его Сугуру с соседнего футона. — Сатору, скажи, ты ведь ни с кем не был… близок? Этот вопрос Сатору неприятен. Он очень сильно надеялся его избежать, но по тому, как неумело он пытался сосать, всё очевидно. Видимо, пришло время Сугуру задавать вопросы. — Странный вопрос от того, чей член находился в моём рту четыре дня назад. — Ты знаешь, что я спрашиваю не об этом, — говорит Сугуру, и голос его снова лишён фальшивой напевности. Так он разговаривал в юности, когда Сатору дурно себя вёл. — И зачем тебе эта информация? Посмеяться? Извини, Сугуру, я не поддержу эту шутку. — Если тебе станет легче, то ты… — теперь голос меняется к уязвимой нежности. — Другой ты был для меня первым и единственным во всех смыслах этого слова. — Мне это не интересно. — Я думаю, что всё-таки немного интересно. Сатору молчит. — Я очень хочу обнять тебя. Ты мне позволишь? Сатору знает, что Сугуру стыдно за происшествие, но не может удержаться: — О, теперь ты спрашиваешь? — Заткнись и иди сюда. Сатору опускает Бесконечность, потому что это Сугуру, потому что иначе и быть не может. Сугуру осторожно подкатывается к его футону и закидывает руку на Сатору, тот позволяет завалить себя Сугуру на грудь. Сначала они лежат в такой позе и не двигаются, даже не дышат, но потом Сугуру целует его макушку и переплетает их пальцы. Сатору хочется плакать от этой простой ласки. Он ведь не только не занимался сексом, он никогда не спал ни с кем в одной кровати, не лежал в обнимку, не держался за руку. Всё это он для себя вычеркнул от жизни. У него была Бесконечность — она его обнимала и дарила ощущение безопасности. Теперь он вспоминает, насколько это не то. — Мне больно смотреть на то, какой ты недолюбленный. — А другой я, значит, долюбленный? Ещё скажи, что тобой долюбленный. — Я этого не говорил. — Кто из вас написал первым? Вопрос четвёртый, да? Почему-то это сейчас кажется очень важным. — Сатору. — Какую-нибудь мерзость про члены? — уточняет Сатору, вспомнив те пошлости, которые он увидел в телефоне Сугуру. — Нет, он написал, что не сможет больше дышать, если не увидит меня. — Он наврал. Я, как видишь, дышу. Сатору говорит это потому, что расстроен. Он так надеялся услышать другой ответ, так надеялся, что это Сугуру не мог без него дышать. — Мне было приятно обманываться… Неужели ты совсем по мне не скучал? — Ты вроде хотел обманываться. Сатору не знает, зачем говорит все эти гадости. Понятно, что Сугуру не хотел причинять ему боль, всё это было дурацким экспериментом, а Сатору просто оказался не в то время и не в том месте. Сугуру винит себя в том, что произошло. Сатору мог бы быть и помягче, но почему-то так болит от того, что он Сугуру совсем не нужен даже в этой вселенной. Кажется, Сугуру не обижается, потому что голос его снова становится напевным и легкомысленным: — Какой ты стал жестокий, Сатору. Кто бы мог подумать, ты был таким милашкой в юности. Сатору смеётся от этой шутки, и Сугуру снова целует его макушку. Искать проклятие почему-то больше не хочется.