Обмен

Сатору появляется прямо на пороге его спальни. На нём нет ни повязки, ни очков. Он словно бы не в себе. То есть он совершенно точно не в себе, но теперь это особенно заметно. — Ты что, пьян? — спрашивает Сугуру, потому что у него больше нет идей. — Только если от твоей красоты, — отвечает Сатору с фальшивой и откровенно жуткой улыбкой. Сатору проходит дальше и падает в кресло, раскинув свои длинные конечности. Только теперь они не кажутся несуразными, как было в юности. Теперь тело Сатору выглядит гармоничным, сильным, привлекательным. Сугуру предчувствует, что сейчас Сатору задаст вопрос, на который он не захочет давать ответы. Возможно, вопросов будет несколько. И все — похожие на ножевое в живот. — Сугуру, в тот день, когда мы впервые встретились… Почему ты повёл себя так, как повёл? Ты злился на меня, я это понимаю, но почему ты не врезал мне как следует? Почему не прекратил? Почему решил раниться об меня? Ох, вот и первый вопрос. — Я хотел, чтобы ты остановил меня, — внезапно для самого себя отвечает Сугуру. — Чтобы обнял и держал меня в объятиях, пока я не перестану чувствовать это. Но при этом я бы не дал тебе это сделать. Не знаю, как объяснить. — Чувствовать что? — Не знаю. Сатору, я не знаю. Сугуру подходит ближе, потому что то, как его тянет к Сатору, не объяснить словами, только ощутить сердцем. Сатору берёт его за руку и привлекает в объятия, усаживая у себя на коленях. И в таком положении Сугуру почти не чувствует этого. Он должен сопротивляться. Неправильно. Всё это неправильно. Но сопротивляться не получается, получается только податься в объятия, прижаться всем телом. — Что ты планируешь, Сугуру? — спрашивает Сатору тихо и серьёзно. А вот и настоящий первый вопрос. И здесь быть честным откровенно опасно. — Ничего. Сатору не должен этого знать. Сатору откидывает голову назад и смотрит в потолок пустым взглядом. — Сугуру, мне кажется, это ключ к тому, почему я здесь. — Ты думаешь, если я расскажу свой план, то ты вернёшься в свою реальность? — Тенген намекнула на это. Сугуру напрягается. Это слишком похоже на западню. Даже звучит как-то безумно. Какой в этом смысл? С чего бы Сатору перемещаться между вселенными ради его скромного плана. Ладно, план нескромный, но всё же. — Откуда мне знать, что это всё не было спектаклем, чтобы заставить меня раскрыть свои планы? — Сугуру… — Сатору целует его руку. — Я бы никогда не захотел причинить тебе такую боль, даже если бы от этого зависела жизнь целой планеты. — То есть ты не смог бы убить меня, если бы я, скажем, напал на Техникум? — Ты собираешься напасть на Техникум? — уточняет Сатору всё так же тихо и спокойно. Как с сумасшедшим разговаривает. Хотя он и впрямь разговаривает с сумасшедшим. — Ты не ответил на мой вопрос. Сатору утыкается лбом Сугуру в плечо. — Нет, Сугуру, я бы убил тебя, если бы у меня не осталось вариантов. — Он поднимает голову и говорит: — Посмотри на меня… И только когда Сугуру подчиняется, он продолжает: — Но я бы никогда не унизил тебя. Я бы позволил тебе уйти достойно, напомнив перед этим, как сильно я тебя люблю. И Сугуру больше не может. Он не выдерживает. Он не заслужил этого. Не заслуживает любви Сатору. Истерика накрывает его как цунами. Он комкает в руках форменный пиджак Сатору и хочет добраться до самого сердца, расцарапать всего Сатору, чтобы самому стало легче. Но Сатору берёт его ранящие руки и сжимает в своих ладонях, пытаясь прижать к груди, как будто они никогда не смогут навредить ему. Но Сугуру планировал навредить ему, планировал навредить, чтобы тот навредил ему в ответ. Слёзы капают на открытое лицо Сатору. — Пожалуйста, не тронь мою семью. Они ни в чём не виноваты. Пожалуйста, пощади их. — Сугуру, что бы это ни было, пока ещё не поздно. Мы ещё всё можем исправить. Мы исправим! Слышишь меня? — Я самый разыскиваемый преступник шаманского общества. Для меня нет пути назад. Только вперёд, только… — Только к смерти? — В голосе Сатору всё-таки прорезается злость. — К самоубийству, да, Сугуру? Ты это задумал? Как ты хотел раниться об меня, так же ты хочешь об меня самоубиться? Так вот знай, я тебе этого не позволю. Тенген сказала, что твоё выживание — это вопрос мирового значения. Сказала пылинки с тебя сдувать. — Поэтому ты со мной нянчишься? — Нет. Я с тобой, как ты выразился, нянчусь, потому что люблю. — Не говори таких вещей. Ты любишь не меня. — Люблю, — говорит Сатору так, что с этим невозможно спорить. — И не только того тебя, к которому привык. Но и тебя-тебя. Все Сатору любят всех Сугуру. Иначе и быть не может. Пойми и прими уже это наконец. А что до шаманского общества? Всё шаманское общество не имеет ни единого шанса против нас двоих. И Старейшины это знают. Ещё они знают, что у меня только одна слабость, и эта слабость — ты. Если ты будешь со мной, то я стану непобедим. Сугуру понимает — Сатору заговаривает ему зубы. Сатору никогда не встанет на его сторону, не после того, как выстроил свою жизнь по кирпичикам — ученики, сильные соратники, миссии. Не после того, что сделал Сугуру. Но ему так отчаянно хочется поверить в эту ложь. Он ведь не хочет умирать. Никто не хочет. Он хочет, чтобы его спасли. Чтобы спас Сатору. Но он не верит в то, что это возможно, в то, что он этого заслуживает. — Я думал, что не должен этого рассказывать, — говорит Сатору. — Но похоже, что как раз ради этих слов я здесь и оказался. Мы с моим Сугуру кое-что планировали. Мы много говорили, много не соглашались, ещё больше спорили, но пришли к плану. У Сугуру течёт из носа, и он не знает, чем утереться, чтобы сохранить достоинство. Впрочем, о каком достоинстве они говорят? Он только что практически признался Сатору в своём суицидальном намерении. — К какому? — спрашивает он, хлюпая носом. — Этого, думаю, я говорить всё же не должен. Ты со своим Сатору должен обсудить и решить для вашей вселенной сам. Но теперь я точно удостоверился в том, что решение наше правильное. Сатору достаёт из кармана бумажный платочек и утирает ему нос, как ребёнку. — Фу. Как тебе не противно? — Ну, ты же сказал, что я с тобой нянчусь. Вот, пожалуйста. Они молчат некоторое время, и Сугуру за это время Сатору безумно благодарен. — Что мне делать, Сатору? — задаёт он тот вопрос, который спрашивал у воображаемого Сатору тысячи раз. Тот, правда, обычно не отвечал, а смотрел холодно и уходил прочь. — Жить, — просто отвечает Сатору. — Это главное. А остальное образумится. — После того, как я убил кучу людей? Сатору снова целует его руку, а потом прикладывает к своей щеке и трётся как кошка. — Я тебя прощаю, — говорит он голосом какого-то божества, спустившегося на эту проклятую землю. Впрочем, разве он не божество? Только в его прощение Сугуру никогда не верил. Никогда на него не надеялся. — Я не просил прощения. — А я всё равно прощаю, — легко парирует Сатору, и это уже не строгое божество, а наглый мальчишка. — Ты невыносим. — Вынеси меня ещё чуточку. Потом я всё равно превращусь в тыкву. — Ага. В того, кому я не нужен. Сугуру так боится расстаться с этим Сатору, так боится встретиться со своим Сатору. Потому что тот может не прощать, не ждать, не желать, не любить. — Сугуру… Мы это уже обсуждали. Если бы я мог надрать задницу этому засранцу, я бы так и сделал, но не думаю, что вселенная — любая из них — готова к двум Годжо Сатору сразу. Сугуру фыркает. — Вот уж точно. — Поэтому прошу, надери ему задницу вместо меня. — Сатору крепко его обнимает. — А потом засоси. Так, чтобы этот безнадёжный девственник в обморок упал от перевозбуждения. — С чего ты взял, что он девственник? — О, поверь, я себя прекрасно знаю. — Возможно, он трахался направо и налево, пока я, как идиот, хранил монашеские обеты, — говорит Сугуру, и ему больно от одних слов. — Все эти девять лет он грустно дрочил на твою фотку и плакал. Я уверен в этом на сто процентов. — Какой ты неромантичный. — Мне кажется, что это пик романтики — девять лет грустно дрочить на чью-то фотографию. Сугуру с ним полностью согласен. Понятие о романтике у них одинаковое. — А сейчас, — говорит Сатору, — мы ляжем спать. У тебя был тяжёлый день. — Ты хотел сказать «у меня»? — Нет, Сугуру, я сказал то, что хотел сказать. Пошли, я заплету тебе самую красивую косу, а потом ты ещё немножко поплачешь в моих объятиях и уснёшь. И проснёшься с тем, с кем должен.