CS-13

Это снова происходит. Джимин ещё какое-то время совершенно машинально идёт в полуприсяде, шугаясь и едва не отпрыгивая от каждого предмета до тех пор, пока ослепительная вспышка не заставляет её потерять всякий ориентир в пространстве. В голове мгновенно всплывает ужасающее: «Федераты!», и она уже готовится упасть замертво, лечь, пригнуться, позвать Рюджин, сделать хоть что-нибудь, как… Неожиданно спотыкается и с невероятным грохотом валится на деревянную поверхность пола, прихватывая за собой какие-то коробки, ящики и прочий хлам. Шум стоит дикий, она слышит звон разбитого стекла, собственный приглушенный вопль и спустя мгновение напуганное, неуверенное и невероятно удивленное: — Джимин?!       

***

       — Я всё ещё не понимаю. Взгляд Джимин потихоньку расползается по собственному телу, стулу, на котором она сидит, столу чуть справа от неё, на чужих руках, которые осторожными движениями обрабатывают раны на её ладонях. Минджон смачивает очередной бинт каким-то раствором и с усталым вздохом выкидывает уже использованный в баночку рядом с собой. — Что это за… Всё значит? Джимин тоже хотелось бы это знать, если честно. Глаза всё никак не могут привыкнуть к яркому свету, который заполняет помещение. В местах, где лучи солнца просачиваются через окна, она видит каждую витающую в воздухе пылинку и не перестаёт задаваться вопросом: какого чёрта? Какого чёрта она снова видит это, и какого, блять, чёрта — Минджон ведёт себя так, будто Джимин здесь уже была. Будто прошлое, последнее — не приснилось, не привиделось, было на самом деле. А что если — и правда было? Джимин вздыхает. Не тяжело, а как-то больше устало, свободной от перевязывания рукой лениво разминая шею и не решаясь поднять взгляд на Минджон перед собой. — Я не знаю, — звучит как-то вымученно. Минджон на секунду приостанавливает свои действия, явно приподнимая голову и окидывая её саму взглядом. Джимин не видит этого, но буквально чувствует каждое движение. — Босс прибьёт меня. Ты должна будешь возместить ущерб, Джимин. Ты угробила целую кучу бутылок… — Я понимаю. Ничего она не понимает и знает об этом прекрасно. То есть, сейчас, разумеется, она осознаёт чуть больше, чем в тот раз, когда всё это впервые случилось, но этот факт не даёт ей никакой форы перед сдавленными обстоятельствами. Джимин с ужасом вспоминает это ледяное, липкое чувство, охватившее её за мгновение перед тем, как она моргнула — и вдруг оказалась здесь. И она думает, думает, и от мыслей начинает болеть голова; если это — сон, то почему её — никто не разбудит? Если это — ей кажется, чудится, видится, почему вдруг — так резко, бесповоротно, полностью по-другому? Она не могла свихнуться столь стремительно, правда ведь? Не могла? Минджон заканчивает и встаёт со своего места, обходя высокий, выгнутый стол. Она встаёт по другую сторону от Джимин, упирается руками в столешницу и сверлит её взглядом. — Ты жуть как напугала меня, — говорит она спустя минуту молчания. Теперь Джимин помимо пыли видит и чувствует витающее в воздухе напряжение и невысказанные претензии. — Боже, жуть — это мягко сказано. Я охренеть как пересралась, когда услышала этот грохот из кладовой. — Я понимаю, — снова давит из себя Джимин и снова чувствует, как нелепо и глупо это звучит. Минджон нервозно стучит пальцами по столу. В помещении до сих пор никого нет, но у Джимин такое предчувствие, как будто времени осталось совсем мало. До чего конкретно — она не знает, но нутром чует, что вот-вот что-то произойдёт; проблема в том, что она даже не может толком понять, хорошие это будут перемены или нет, и что вообще, чёрт возьми, может произойти. Джимин чувствует, как все эти тягостные мысли обрушиваются на неё огромной волной, и говорит себе, что больше не может об этом думать. Просто физически. Она заставляет себя расслабиться и плыть по течению, ожидая, когда всё это закончится. Минджон вздыхает, ставит локти на стол и закрывает лицо руками. Джимин возвращает к ней своё внимание. — В первый раз я подумала, что ты просто торчок какой-то, — неуверенно начинает Минджон. — Но сейчас я на грани от того, чтобы подумать, что ты социально опасна и на тебя надо кого-нибудь вызвать, и я бы выразилась как-то поконкретнее, но нихрена не понимаю. И я не хочу спешить с выводами, ты понимаешь, но они сами лезут мне в голову. Я человек вообще неконфликтный. Но я не могу это контролировать. И оправдываться я тоже не хочу, но, ты сама понимаешь, что это просто… — Не надо. Я понимаю, — опять повторяет Джимин. — Я… Она не успевает договорить — сама не зная, что хотела сказать — как входная дверь распахивается. И всё это великое множество пылинок в панике начинает метаться в воздухе, не находя себе места. — А вот и мы! Шин, придержи дверь, Минджон не любит, когда ей хлопают. Да дверь держи, а не ящик этот, брось ты его уже куда-нибудь. Минджон! Я притащила! Ты слышишь меня? Ким Минджон! Ким Мин… Какого хуя, Минджон? Юна замирает на полпути. Низкое угрюмое пятно, лицо которого знакомо Джимин уже до чертиков, подходит к той сзади и что-то неуверенно шепчет на ухо. У Джимин внутри всё леденеет. Отлично. И она здесь. Минджон вздыхает: — Того самого, Юна. Того самого. Джимин заставляет себя отмереть, вытянуть вперёд перевязанную ладонь и слегка нелепо помахать ей вошедшим: — Привет?       

***

       — Какого хуя, Минджон? — Ты повторила этот вопрос уже несколько раз. — И это всё ещё актуально! Я просто не понимаю, что… — Да никто не понимает, помолчи уже! — вскрикивает Минджон, явно не удержавшись. Её лицо слегка краснеет, но она тут же смахивает проступившую злость. — Извини. — Извиню, — бурчит Юна обиженным тоном и сверлит Минджон взглядом. Спустя мгновение Юна уже разворачивается в сторону Джимин с выражением лица, которое граничит с восторгом: — А ты че? Что-то скажешь в своё оправдание? — Я… — мнется Джимин. Она прекрасно понимает, что ей, в общем-то, нечего сказать, и в итоге бросает глупое: — У меня нет денег. — Да их сейчас ни у кого нет, я спрашиваю… — У тебя нет денег?! — снова закипает Минджон. Джимин смотрит на то, как она пытается сдержать свою злость и откровенную панику, и хочет провалиться под землю от чувства вины. — Юна, ты накуренная сейчас? — Че? — возмущается та. — Это-то тут при чём? — Шин? Шин — которая, Джимин знает, скорее всего Рюджин — стоит позади Юны и только глазами хлопает. Она ниже неё на полголовы, и выглядит совсем маленькой, пока бегает взглядом по помещению. У неё длинные светлые волосы. Как будто это — другая Рюджин… Джимин передергивает. — А что Шин, ты стрелки-то не переводи! — кричит Юна. — Я не с тобой разговариваю! — Да я вообще не хочу с тобой разговаривать после того, как ты… — Если что, ты всё ещё продолжаешь это делать. — Без особого желания, если честно. — Тогда замолкни уже наконец и дай мне поговорить с человеком. — Тебе сейчас вообще противопоказано разговаривать с кем-то, ты краснющая, как задница поросячья, и вот-вот взорвешься уже нахер, тебе напомнить тот случай на скачках? Вот-вот, то-то же! У Джимин от постоянной необходимости вертеть головой в стороны ругающихся Минджон и Юны уже кружится голова. Она решает остановить взгляд на Минджон, но тут же жалеет об этом, потому что Минджон улавливает этот порыв и мгновенно выдаёт: — Иди отсюда. Джимин не сразу понимает, что от неё хотят, а как только до неё доходит, то почему-то не спешит подорваться с места и бежать. — Почему ты всё ещё здесь?! — стонет Минджон в голос, вскидывая голову к потолку и будто бы не обращаясь ни к кому конкретно. — Иди уже, пока я не передумала! Джимин смотрит на Юну — та сидит на высоком барном стуле, слегка облокотившись на стол. Взгляд её мечется в сторону двери, как бы намекая Джимин о том, что лучше валить, пока не поздно. И Джимин уже действительно готовится встать со своего места, как слышит откуда-то сбоку: — Я её знаю. Минджон перестаёт рвать на голове волосы, а Юна мгновенно наклоняет голову в сторону, чтобы как-то отреагировать на источник звука. — Вы знакомы? — спрашивает Юна, явно удивляясь. Минджон после этих слов только истерически фыркает. «Да, Рюджин, разве ты меня знаешь?» — задаёт сама себе вопрос Джимин. Она заставляет себя напрячься, чтобы хотя бы попытаться понять, что происходит, пусть наблюдения и выводы, которые она сейчас может сделать — просто мизерные и не имеющие под собой ничего конкретного. Единственная вещь, в которой она почему-то уверена — в этом месте, чем бы ни было это место — есть люди, которых она знает на самом деле, но нет никакой возможности, что они знают её; она абсолютно без понятия, где находится, реальность это всё, параллельная вселенная или ещё какая-нибудь чушь, но данный факт единственное, на что она опирается. Единственное, кроме Минджон — которая, кажется, уже ненавидит её. — Я сказала что-то не то?.. — тихо бормочет Рюджин. — Нет-нет-нет, всё в порядке, всё просто отлично, — выпаливает Юна, как скороговорку, и Джимин замечает, как она едва сползает со своего стула в порыве подойти для пущей убедительности своих слов. — Просто мы без понятия, кто эта девушка, и… Если ты что-то знаешь, то как бы… Юна вся подбирается, ярко улыбается и вообще ведёт себя так, будто если Рюджин сейчас скажет хоть слово — это решит все их проблемы. Джимин начинает казаться, что эти двое знакомы не так долго или, во всяком случае, точно не слишком близко общаются, но Юна будто пытается… угодить? Это особенно отчетливо видно на контрасте её поведения с Минджон, и это наталкивает Джимин на определенные мысли, которые она пока не понимает и в целом — старается игнорировать. Это будет слишком, если окажется правдой. — Я имею в виду… Я без понятия, кто она, но я не могу избавиться от ощущения, будто знаю её, — продолжает Рюджин, опустив руки по швам и отчитываясь, как на экзамене. У Джимин от наблюдения такого её поведения начинает ехать крыша. — Я имею в виду, это как будто чувство дежавю, но в разы сильнее, и оно как будто бы даже как-то логически привязано… Но я не могу понять, какой логикой руководствуюсь, поэтому… Не могу на сто процентов утверждать, что знаю её, но… Я знаю её? Юна неуверенно хихикает: — Что за хрень? Минджон, вот кто точно накурился, так это она. Минджон никак не реагирует на это, пока не опускает взгляд вниз и… — У меня тоже такое чувство, — выпаливает она неожиданно. Внутри Джимин что-то обрывается. Всё моментально замолкают. И Джимин даже кажется, что пыль перестала витать в воздухе — она бросает на ту мимолетный взгляд, и мир словно ставится на паузу, но этот момент настолько неуловим, что она не успевает до конца осознать его и начинает откровенно паниковать. Паниковать и смотреть на Минджон, которая не знает её, но говорит, что тоже — будто знает, и в Джимин разрастается удушливое волнение, от которого она нервно ерзает на стуле и не знает, куда деться. — У меня тоже такое чувство, как будто я знаю её, и эта херня пугает меня до смерти, черт побери. Джимин от этих слов едва сглатывает ком в горле. — До смерти, — повторяет Минджон. — Вы заорете на меня, но я снова скажу это, — роняет осторожное Юна и для эпичности окончательно спрыгивает со стула, разводя руки в стороны: — Какого хуя? Повисает давящая тишина. Степень её катастрофичности сравнима только с тем, как если бы Джимин прямо здесь и сейчас созналась в том, что Минджон — её мёртвый соулмейт, и этим самым вызвала бы разрыв пространственно-временного континуума в их головах и всей Вселенной вместе взятой. Джимин сидит неудобно и ощущает, как что-то внутри буквально подбивает её встать и сбежать от проблем, но чувство это не сравнимо с желанием как можно дольше находиться рядом с Минджон, видеть её, слышать её голос, чувствовать, даже если всё это неправда; так что она заставляет себя успокоиться и замереть, как вкопанная. — Как ты сделала это? — внезапно спрашивает Юна. — Сделала что? — Да не ты, — фыркает она на Минджон. — Ты. Джимин тычет в себя пальцем, неуверенно спрашивая: — Я? Сделала что?.. — Бутылки разбила, — говорит Юна, усмехаясь. — Нет. Как ты сделала такой цвет волос? Джимин совсем ничего не понимает. Она берёт одну прядь, чтобы посмотреть. — Никак… — Он у тебя с рождения что ли такой? Бордовый? — Ну да?.. — Пф, ты точно красилась, — бормочет Юна себе под нос, хватаясь за собственные ярко-красные прядки. — Я так давно хочу такой приятный, чтоб прям как вино, но у меня не получается, — она слегка поджимает губы, расстроенно выдохнув. Минджон неподалеку презрительно фыркает, отвернувшись. Джимин готова поспорить, что она закатила глаза. — Сколько? — неожиданно спрашивает Юна, меняя тему. Все взгляды тут же устремляются на неё. — Что сколько? — повторяет Минджон. — Сколько мы уже сидим здесь? Сколько можно всё это терпеть? Сколько нервных клеток осталось у меня в мозгу? Что сколько? — Сколько бутылок… разбито, — отвечает Юна, будто стараясь быть максимально деликатной. Джимин толком не знает её, но уже чувствует, как благодарность за снисходительность разливается по собственному телу. У Минджон напрягается челюсть: — Очень много. Дохуя, — думается самой Джимин. Говори как есть. — Что именно разбито? — Коньяк. Целая куча Бёрнд Барелла и ещё по мелочи. Я же говорю, мне полный… — Так-с… — вздыхает Юна, задумываясь. Спустя секунду на её лице расцветает какая-то сомнительная улыбочка. — Ну… у меня есть идея. После произнесенных Юной слов взгляд Минджон, которым она сверлит стол уже несколько минут, делается таким бешеным, что Джимин на секунду становится жутковато глядеть на это и она решает снова сосредоточиться на пыли в воздухе. — Это плохая идея. — Я ещё даже не сказала ничего! — Вот именно! — взвыла Минджон. — Ты ещё даже не озвучила это вслух, но я уже знаю, что это чертовски плохая идея! — Мне кажется, я поняла, — внезапно роняет Рюджин, доселе молчавшая. Джимин невольно поворачивается в её сторону — Рюджин тоже улыбается, но не так ехидно, как Юна; и когда Джимин ловит себя на сентиментальной мысли о том, что благодаря всей этой нелепой и ужасно стремной ситуации хотя бы увидела то, как могла бы улыбаться Рюджин, если бы не — то тут же чуть не давится своей собственной слюной, едва сдерживаясь от желания зарядить себе по голове чем-нибудь тяжёлым. — Я принесла целую кучу Лаусона с собой. Целую кучу, Ким Минджон, слышишь меня? Если твой мозг ещё способен адекватно воспринимать и оценивать информацию, то ты можешь обратить внимание на довольно внушительный ящичек прямо около двери — вон там, — для показательности своей речи Юна тут же указывает на объект. — И заметить, что он довольно-таки полон! Мы можем просто взять весь этот второсортный виски, слегка развести и… У Минджон тут же вытягивается лицо, и она бьёт себя по лбу раскрытой ладонью: — О Боже. — Да-да, — не унимается Юна. — Я знаю, что у тебя в комнате целая куча пустых бутылок, и даже не пытайся это отрицать, это займет от силы час, мы как раз успеем к открытию, можешь заставить Джимин делать это всё в одиночку или спихнуть на неё большую часть работы, дабы она отработала своё, ну, если, конечно, подобный вариант отработки тебя устроит, а то я бы предложила кое-что поинтереснее, конечно же… — Твою мать, Юна! — Это ещё не всё! — восклицает Юна, в завершение своей пламенной речи буквально подскакивая на месте. — Рюджин-а, дорогая моя, любезнейшая… Каждую секунду, что Юна разговаривает с ней — Рюджин стоит и улыбается, как маленький ребёнок, на которого обратили внимание приехавшие домой родители. Её глаза становятся такими большими и круглыми, словно маленькие шарики, и Джимин чувствует от этого дикий дискомфорт. Она сравнивает эту Рюджин, которая выглядит один в один как Рюджин, которую она знает сама, и всё пытается понять: как? Как они могут отличаться настолько сильно? И прям всё — только в её голове?.. Она не могла придумать такую чушь. Джимин ничего не понимает, но уверена: Рюджин, с которой она пошла вглубь склада Федерации, просто не способна улыбаться так ярко. Юна продолжает после короткой паузы: — Поставь-ка чайничек. — Что? Улыбка Рюджин тут же испаряется, и на лице появляется выражение такого дикого недоумения, что Джимин едва давит в себе позорный нервный смешок. — Чайничек, говорю, ставь, — Юна подходит к ней вплотную, явно сдерживая желание протянуть вперёд руки и сделать с её застывшим лицом хоть что-нибудь. — Нам понадобится очень много чифирчика! Джимин смотрит на Минджон. Минджон стоит, скрестив руки на груди, и на лице её нет ни капли выражения радости от сложившейся комической ситуации; напротив, злость будто бы ушла, и взгляд её, грустный до невозможности, прожигает в грудной клетке Джимин настоящую чёрную дыру, которая высасывает из атмосферы всё хорошее и веселое, что когда-либо было там. Юна не заставляет себя долго ждать, наконец отстав от Рюджин и обернувшись в их сторону: — Вы становитесь свидетелями одной из самых тупорылых ситуаций, дамы и — прости Минджон — дети, которые когда-либо происходили со мной! Я много чем занималась за свою недолгую жизнь, но таким пиздецом, как организация подпольного коньячного синдиката — никогда. Минджон, тащи сюда всё это дерьмо!              

***

       Джимин заперли. Джимин понимает только одно: она ничего не понимает. Формально, разумеется, она свободна — никто не закрывал её по-настоящему. Она понимает, что может в любой момент просто дёрнуть за ручку двери и выйти наружу из той каморки, в которой сидит, но… Существует целая куча «но», за которые она цепляется, как за спасательный круг, и единственным оправданием (за которое ей не стыдно) собственного бездействия является осознание того факта, что прошло уже очень много времени, и сейчас в баре, который доселе был пуст, тусуется, выпивает и кричит целая куча народу, и она не готова к этому. Она не готова просто так взять и свалить как можно дальше от Минджон. Это ещё один фактор, удерживающий её на месте. Она едва признаётся себе в этом, методично разливая виски по пустым бутылкам из-под коньяка, в сотый раз выверяя на глаз и разбавляя всё это приличным количеством крепко заваренной травы, которая давно остыла. К ней периодически заглядывала Юна, отпускала парочку пошлых и неуместных комментариев, но она довольно давно уже перестала тревожить её, и только сейчас Джимин в полной мере осознала — она сидит здесь уже чертовски долго. В комнате стоит удушающий запах чего-то, и Джимин уже чувствует, как её слегка ведёт, хотя не понимает, от чего именно. Она как будто немного не в себе. Единственное окно в помещении рискует развалиться на части при одном только взгляде на него, поэтому Джимин не решается притронуться к этой хлипкой конструкции. Её долго и мучительно одолевает праздное любопытство, потому что за дверью слышатся разгоряченные голоса, споры, грохот и совсем редко, в моменты благословения, звонкий смех Минджон, которая бегает от клиента к клиенту где-то там, за маленькой деревянной дверью. Джимин вздыхает. Её руки уже болят от того, насколько долго она занимается своей «отработкой», как назвала это Юна, но более всего болит что-то внутри, если там вообще еще что-то осталось. Джимин даже не приходится глушить паранойю внутри себя, потому что все её чертовы мысли занимает только Минджон, находящаяся рядом так долго, буквально в паре шагов, и в голове не остается места для страха за Йеджи, которая всё ещё где-то там — в месте, которое невозможно назвать безопасным, и сама мысль, попытка утешить себя саму тем, что всё будет хорошо, казалась ей невероятно кощунственной. Джимин противно от самой себя. Она настолько долго предается самобичеванию, вспоминает и перебирает по полочкам всю свою жизнь — периодически давясь тёплыми отголосками бабочек в животе при мысли о том, что Минджон всё ещё здесь — что не замечает, как голоса начинают стихать, и как звуки оживленного помещения сменяются лёгким бренчанием пустых бутылок и бокалов. Она поднимается со своего места и смотрит в окно — на улице светает. Она чертовски надолго застряла здесь. Раздаётся стук в дверь, и Джимин чуть вновь не опрокидывает бутылки, когда резко разворачивается. Сквозь просачивающийся в комнату свет она увидит силуэт Минджон и впоследствии робкое: — Ты, эм… Ты в курсе, что ты можешь выйти, не так ли? Джимин на секунду зависает, прежде чем ответить: — Да, кхм… Конечно. Их перебивает окрик из бара. Минджон мигом оборачивается на звук, всё так же стоя в дверях: — И тебе спокойной ночи, Том! — кричит она кому-то. — Ха-ха, очень смешно. Нет, я не собираюсь проспать весь выходной. Когда я это делала? Иди уже! Хихикающая Минджон вновь поворачивается к Джимин, улыбаясь глазами. — Что ж… Отлично? Я имею в виду, эм, тебе не обязательно сидеть здесь, как в клетке, я просто… В общем, выходи, в баре уже никого нет, и я… Мне, в общем-то, нужна кое-какая помощь, возможно, так что… Короче, ты поняла меня. Джимин прокашливается: — Оу, я… Да, хорошо. Конечно. Сейчас приду. Я почти закончила. — Прекрасно. Я… Ну, в общем, я буду там. — Да. Круто. Я уже иду. — Отлично. Минджон ещё какое-то время стоит в дверях, не решаясь сдвинуться с места, и Джимин чувствует себя так глупо, как никогда в жизни — неуверенная в том, стоит ли ей начать шевелиться, или подождать, пока Минджон отойдёт от двери — она сидит и хлопает глазами, как ребёнок, и воздух в комнате кажется ей ещё более спертым, чем до этого. Давление словно подскакивает, и в висках едва не пульсирует; она ощущает, как бьётся её собственное сердце, и гадает, чувствует ли Минджон то же самое… Джимин понимает, нет, она чувствует, что что-то не так, и это пугает её до чертиков в той же степени, как и восхищает. Может быть, может же она всего на секундочку, на мгновение предположить, что ей не чудится, что Минджон — жива, и у них — есть связь?.. Минджон довольно быстро — Джимин этот момент кажется вечностью — неловко прокашливается и отходит от двери, не прикрывая ту, и Джимин пользуется моментом, чтобы довольно шумно выдохнуть. Она выходит из этой маленькой комнатки только тогда, когда слышит звон стекла со стороны бара. Что ж, это полный хаос. Всё основное помещение зала заставлено бутылками, но выглядит это не так, словно здесь произошёл погром, нет; это выглядит так, словно здесь только что прошла самая крутая вечеринка из всех возможных, и гости разошлись в спешке и нехотя. Света довольно мало, но достаточно для того, чтобы Джимин какое-то время тёрла глаза, стоя в дверях, ибо они уже успели привыкнуть к полумраку комнаты. За большими, длинными окнами, которые располагаются вдоль двух стен и занимают практически всё пространство, уже поднимается солнце, и помещение бара представляет из себя смесь неоновых светильников и первых оранжевых лучей восходящего солнца. Вдоль другой стены в ряд стоит целая куча каких-то… ящиков с экранами? Джимин не понимает, что это, но у этого очень много кнопок и приборы носят явно развлекательный характер. Минджон стоит за барной стойкой и возится со стаканами. — Хочешь выпить? Джимин оборачивается. Голова у неё ватная, и она никак не может уловить суть: — Что? Минджон, кажется, не нравится необходимость заново повторять свой вопрос. — Я говорю, ты хочешь выпить? — Выпить? — Ну да? — Что? Минджон закатывает глаза. — Воду. Конечно нет, Господи. Нет, ну если ты хочешь воды, то как бы… Я просто не отказалась бы выпить сейчас, а пить в одиночестве… — Я буду, — перебивает её Джимин и подходит ближе, неуверенно присаживаясь на стул возле высокого стола. — Я могу. Я… хочу, то есть. — Отлично?.. Я сейчас. Что ты будешь? Виски? Коньяк? Я бы предложила тебе пиво, но пиво закончилось. Возможно, у меня есть немного ликёра, но… — Я буду, эм… — Джимин чувствует себя жутко неловко. — Что я разливала сейчас? — Виски?.. — слегка кривится Минджон. Недоумению в её глазах нет предела. — Будешь виски? Со льдом? — Я… Джимин мнется. Она, блин, даже не знает значения слов, которые произносит. — Не заставляй меня чувствовать себя так, как будто я заставляю тебя выпить со мной, несколько резко говорит Минджон. — Честно говоря, у меня сейчас нет настроения для того, чтобы уговаривать тебя. Просто скажи, будешь ты пить или нет, если нет, плевать, я выпью одна. Джимин мнётся. — Я… Извини, я не знаю, как лучше, я ни разу в жизни не пила виски, и коньяк, и вообще всё, что ты перечислила сейчас, я просто буду то же, что и ты, ладно? — выпаливает, как скороговорку, Джимин, и её тут же словно холодной водой окатывает. — Извини. Повисает ужасная тишина. Минджон смотрит на неё, как на ненормальную, и не двигается с места. Джимин утыкается взглядом в стол, не решаясь поднять глаза, и чувствует себя так, как будто облажалась по-крупному. Ей хочется провалиться под землю от стыда за то, что… Что она ничего не понимает, заставляет нервничать Минджон, усложняет всё и вообще оказывается здесь, рядом с ней. — Эм, ладно, окей, чего ты так… разнервничалась? Джимин буквально душит желание вывалить на Минджон всю правду, которая неизвестно ещё, была ли правдой на самом деле или же плодом её больного воображения. — Серьёзно, всё окей, ладно? Я просто… — начинает оправдываться Минджон, едва подбирая слова и говоря больше куда-то в пол, чем на Джимин. — У меня был ужасный день. Я обычно не такая. Честно. Давай просто выпьем и пойдём по домам? Точнее, ты пойдёшь, а я тут… В общем, я пошла за виски. Минджон ещё какое-то время стоит за барной стойкой, глядя Джимин глаза в глаза. Она действительно выглядит слегка подвисшей и поникшей, когда неожиданно прерывает зрительный контакт с Джимин и когда взгляд её соскальзывает куда-то чуть ниже. Она смотрит в пустоту ещё какое-то время, пока не поджимает тихонько губы и не выходит прочь из зала. Джимин некомфортно. Ей не по себе от всего, что сейчас происходит, и данный факт, и рассвет за окном, и духота помещения дают свой эффект — она снова грузится. В голове то и дело мелькают картинки происходящего, чёрные, мрачные, пугающие, и это чувство заставляет её паниковать. Чем больше она думает об этом, тем больше хочет остаться тут навсегда, и это пугает её ещё больше. Минджон возвращается с низкими стаканами и бутылкой. Она ставит всё это на стол, через который тут же перепрыгивает, падает через один стул от Джимин и начинает разливать. — Расскажи о себе, — говорит Минджон, пока горлышко бутылки ударяется о край стакана. А затем Минджон резко подскакивает, переваливается через стол, достаёт откуда-то коробку со льдом, кидает пару кубиков в бокал, садится на место и повторяет операцию. — Откуда ты, чем занимаешься здесь, планы на будущее, семья, дети, друзья… Что-нибудь, пожалуйста. Что угодно. Джимин смотрит на Минджон и у неё сердце обливается кровью. Минджон вдруг выглядит такой замученной, и её глаза одновременно и тяжелые, и пустые, и от этого зрелища Джимин хочется плакать. Она прямо чувствует, как комочек слёз подступает к горлу, как напрягаются мышцы её живота, как начинают болеть глаза. Джимин с сомнением смотрит на стакан виски, берёт его в руку и машинально вливает жидкость себе в глотку до того, как успевает поддаться этому эмоциональному порыву. На неё вмиг накатывает тошнота. Что она вообще только что выпила? — Не хило ты, — комментирует Минджон, глядя на то, как Джимин жмурится от обжигающего напитка. — Неужели всё настолько плохо? Джимин вертит головой отрицательно, хотя прекрасно понимает, что на самом деле всё хуже некуда. — А ты, Минджон, — говорит Джимин, игнорируя нахлынувшие мысли. Она решает перевести тему. — Неужели всё настолько плохо? — В смысле? — щурится Минджон, оборачиваясь в её сторону. — Почему ты здесь? И этот вопрос имеет столько смыслов, что Джимин ужасается, когда осознаёт это. Почему ты в этом месте? Почему сидишь сейчас со мной? Почему ты вообще есть? Почему ты жива? — столько вариантов, и ни один из них не внушает оптимизма. Джимин чувствует, как напиток ударяет ей в голову, и появляется лёгкая расслабленность, хотя внутренности до сих пор жжёт. Её рука тянется к бутылке, чтобы хоть чем-то себя занять, но она останавливает себя прежде, чем достигнет цели. Минджон берёт дело в свои руки и разливает новую порцию самостоятельно. — Просто… День был отстойный, — говорит Минджон, когда заканчивает наливать, и отпивает из своего стакана ещё, прежде чем продолжить: — Он был такой же, как вчерашний, и позавчерашний, и на прошлой неделе. Абсолютно то же самое. За исключением… тебя. Не знаю, не слушай меня. Это всё виски. — Я хочу слушать тебя, — выпаливает Джимин, не успевая подумать о том, как это звучит. Но Минджон, кажется, не обращает внимания. — Это долбанное место… Агх, я знаю, что я сама осталась здесь и всё такое, но оно как будто высасывает из меня энергию. Я не знаю. С каждым днём мне всё меньше хочется шевелиться и что-то делать. Минджон замолкает, глядя в свой стакан. Она покручивает его в руках, переливая жидкость по стенкам бокала, и Джимин чувствует необходимость что-то сказать, но нехорошее предчувствие не дает ей сосредоточиться и подобрать слова. — Там, откуда я… Откуда я родом, — осторожно начинает Джимин, глядя в пол. — Это место похоже на то, о чём ты говоришь, только там всё равно невозможно не двигаться. В каком-то смысле, от движения зависит вся твоя жизнь. Минджон оборачивается на неё и долго-долго смотрит. Она ничего не говорит, просто сидит так, и Джимин чувствует её взгляд. Она не может заставить себя посмотреть на неё в ответ. — Я бы хотела, на самом деле… — начинает Минджон и вдруг смеётся. Джимин вздрагивает. — Боже, нет, это глупо. — Что? Почему? — Просто потому, что это я? Вся моя жизнь — одна сплошная глупость, — горько усмехается она, возвращаясь к своему стакану. — Не говори так, — выпаливает Джимин и видит, как рука Минджон со стаканом замерла на полпути к её рту. — Это, наверное, не мое дело, — спешно оправдывается Джимин, пока Минджон залпом допивает оставшийся виски. — Нет, всё нормально, — отвечает Минджон, ставя пустой бокал на стол. Джимин замечает, как взгляд её мечется в сторону бутылки. — Спасибо. Они замолкают. Джимин ещё какое-то время сидит со своим стаканом в руке, больше нюхая этот виски, чем отпивая его, и смотрит в окно. В какой-то момент слышит то, как Минджон берёт бутылку, наливает себе новую порцию и ставит её обратно. Пустынная дорога за окном уже вся залита солнцем, и Джимин не видит смысла попусту расходовать электричество, но не говорит об этом Минджон, боясь разрушить момент. — Боже, я сейчас… расплачусь? Неужели всё настолько отстойно? — едва не вскрикивает Минджон. Джимин, доселе смотрящая на дорогу, подскакивает от неожиданности. Минджон ловит на себе её обеспокоенный взгляд и продолжает чуть тише: — Неужели жизнь действительно настолько отстойная? — Я… Я не думаю, что я та, кто может ответить на этот вопрос, — говорит она, и Минджон отворачивается в сторону. Джимин смотрит на её залитую солнцем тонкую спину слишком долго, прежде чем найти слова. — Жизнь может быть отстойной, это правда. Минджон вздрагивает, когда слышит это. Она начинает водить стаканом виски по столу, создавая неприятный, слегка скрипучий фоновый шум. Но Джимин не собирается сдаваться так просто. Она отворачивается в сторону. Ей всегда нравился рассвет больше, чем закат, особенно после целой бессонной ночи на работе. Солнце всегда было для неё признаком счастья и того, что всё наконец-то закончилось, но только первое солнце — когда лучи только вылезают из-за горизонта, когда тени холодные и длинные, когда всё словно находится в лёгкой дымке — и сознание в том числе — это ощущение заставляло её чувствовать себя живой, думать, чувствовать, переживать, и не важно, насколько сильно она устала. Утреннее солнце всегда возрождало в ней всё хорошее, что только было. Она вновь глядит в окно. — В жизни слишком много поводов для радости, чтобы искать поводы для грусти, Минджон. Последнее, что она видит — это то, как Минджон поворачивается к ней лицом, и как на её уставшие, грустные глаза бликами оседают лучи восходящего солнца. Это последнее, что она видит, прежде чем оказаться там. Во тьме.              

---

       Вся её жизнь залита кровью. Её рождение — смерть матери — её детство, школа, работа, любовь, счастье, жизнь. Всё залито кровью. Она почувствовала это куда более отчетливо, когда открыла глаза. Вокруг было темно. Темно, холодно, жутко, неприятно. Первое время Джимин ничего не видела, спихивая это на побочный эффект от слишком долгого наблюдения за солнцем, но потом поняла, что солнца нет. Что его никогда больше не будет. Джимин медленно поднялась и осознала, что лежала прямо на горе песка и пепла. Тьма стояла такая, что она не видела собственных рук. Она встала на ноги и первым делом начала отряхивать себя от пыли, когда услышала откуда-то сзади приглушенное: — Я ничего не делала! — Что ты с ней сделала, блять! Я сейчас пристрелю тебя к чертовой матери! Где она! Блять, ругнулась про себя Джимин. Она внезапно вспомнила, в какой именно момент её «затянуло», и осознание масштабов катастрофы пришло к ней даже быстрее, чем могло бы. Джимин спешно, настолько, насколько это было возможно с её ногой, поспешила на звуки. Йеджи трясущимися от злости руками целилась прямо в Рюджин. Она опиралась одной рукой о стену, то и дело поглядывая то на Ичжуо, то на Рюджин, и сыпала проклятиями, как могла. Она вела себя слишком громко для того места, где они находились сейчас, но очевидно — ей было совершенно плевать на это. — Блять, Ичжуо, скажи ей. Я ничего не делала. — Откуда она может знать, а?! Или вы, вашу мать, это заранее придумали?! — Если ты выстрелишь, нам всем конец, ты же понимаешь это, Йеджи? — сказала Ичжуо, едва справляясь со своим голосом. Даже Джимин понимала: если их засекут, у них не будет никаких шансов избежать неминуемой гибели. — Я пристрелю тебя прямо сейчас, если ты не скажешь мне, где Джимин. Я, сука, сделаю это, и мне п-плевать на последствия. Голос Йеджи сорвался. Джимин слышала это по мере того, как подходила всё ближе и ближе, но она жутко боялась высунуться невовремя. Ичжуо была права — если Йеджи выстрелит, сработает энергетическая сигнализация, и их точно засекут, а там поминай, как звали. Йеджи настолько сильно была напряжена, что Джимин буквально слышала в её голосе едва сдерживаемую истерику. Джимин подошла ближе и щелкнула пальцем один раз, два. Никакой реакции. Йеджи была слишком далеко, чтобы услышать. Сквозь темноту Джимин уловила то, как пушка в руках Йеджи начала светиться, и тогда она поняла, что времени больше нет: — Йеджи! Йеджи тут же повернулась в сторону, не выстрелив. Джимин едва поймала момент, в который Рюджин успела подорваться с места. Она накинулась на неё, обезоруживая. — Чёрт. Где тебя носило? — выдавила из себя Ичжуо, пока Рюджин откинула оружие Йеджи куда-то в сторону. Джимин подошла к Йеджи, приподнимая её, и та кинулась на неё с объятиями. Джимин бесконечно была рада видеть её живой и невредимой, хотя бы внешне, но чувство вины за отсутствие довольно быстро настигло её, и она заставила себя отстраниться. Джимин посмотрела на Ичжуо, чье лицо определенно точно видела только здесь. На Йеджи, с которой прошла половину своей жизни. И когда взгляд её дошёл до Рюджин — с ледяной механичностью в движениях собирающей вещи и перекладывающей найденное из коробок себе в сумку — Джимин внезапно поняла. — Рюджин, — сказала она и почувствовала, что сейчас случится непоправимое. Рюджин проигнорировала её, и тогда Джимин подошла ближе. Краем глаза она заметила то, как Йеджи и Ичжуо практически синхронно напряглись, готовясь к чему-то нехорошему. — Чего тебе? — произнесла Рюджин, приподнимаясь с контейнером в руках. Она обернулась в её сторону. Джимин едва заставила себя произнести это вслух. Сейчас всё решится? Станет хоть каплю яснее? Сейчас или никогда. Она наконец поймёт, что происходит на самом деле. — Кто такая Юна? Из рук Рюджин выпало всё содержимое. Она выпрямилась, челюсть её была сжата, руки — напряжены, а во взгляде даже сквозь такую темень Джимин увидела только одно. Огромную, невыносимую… Злобу.