Воздержаторы

Антон — кремень, скала и не ебёт. Последнее слишком актуально, поэтому аффирмация вместо моральной поддержки в итоге ощущается как пинок по яйцам — точный, выверенный и болючий. Был бы он мазохистом, он бы кайфанул, потому что его хотя бы метафорически потрогали, но чего нет, того нет, пусть это ебучее воздержание явно из той же оперы. Может, он не знает чего-то про Арсения? Антон всю свою жизнь считал, что он максимально не зависим от секса. Есть он — хорошо, нет его — не смертельно. Хуже функционировать он от этого не начинал, бросаться на людей ни разу не хотел, видеть эротику в обыденных вещах не принимался. Даже подростком он не то чтобы возбуждался от вида всего живого или не очень, а, повзрослев и осознав все свои желания, очень сильно замкнул их на связи с конкретными людьми. Потрахаться можно было и без неё, конечно, но это как пить разбавленное пиво под дворовой футбол — нормально, можно даже неожиданно удивиться, но ничего впечатляющего и, знаете, особенного не произойдёт. Зато если связь с человеком имелась, секс превращался в то самое пресловутое занятие любовью, описанное в книгах и фильмах, и это был совсем другой уровень ощущений, эмоций и близости. Связь-то его и подвела. Когда Арсений всё это безобразие предложил, Антон согласился, потому что вспомнил себя из прошлого и был уверен, что для него всё пройдёт максимально безболезненно, ведь так было всегда. Но он не учёл, что у того Антона не было Арсения, а сравнивать любые прошлые отношения с тем огромным и всеобъемлющим чувством, что связывает их двоих уже столько лет, это всё равно что пытаться натянуть лампочку на Солнце. Он хорошо держался два дня и один вечер, причём половину этого времени Арса просто не было рядом, а потом его безудержно и привычно потянуло к пахнущему морозом любимому человеку, к холодным с улицы губам, к хрустящим в волнистых волосах снежинкам. Арс на вкус был как Новый год и долгожданный подарок, и целовать его, сильного и нежного, бесконечно родного, можно было бы бесконечно, и он так и делал, но в какой-то момент руки потянулись ниже, Антон тут же вспомнил про проклятое воздержание и очень медленно, очевидно надеясь, что Арсений скажет: «К чёрту проверку», убрал их и сделал шаг назад. Арсений выглядел растрёпанным, невероятно желанным и чуточку виноватым, но в его прижавшихся к щеке губах шепталась нежность, и Антон, вздохнув, сжал его в объятиях и окончательно принял правила игры. В итоге сложнее всего оказалось не трогать Арсения каждую свободную секунду, потому что больше половины касаний неизбежно приводили к возбуждению. Ему хватало необходимости следить хотя бы за руками, раз уж с глазами он провалился много лет назад, на съёмках и в любом публичном пространстве, а теперь приходилось это делать ещё и дома, потому что коснуться Арсения значило запустить цепную реакцию через весь организм. Тактильный Антон страдал от невозможности постоянно обнимать, гладить и целовать, а Арсений большую часть времени выглядел так, словно ничего не изменилось, и слишком горячо и потрясающе в целом, и выносить это становилось всё труднее. Он знал, что внешняя невозмутимость Арсения далеко не всегда отражает наличие или суть его внутренних терзаний, а спустя несколько дней от начала этого марафона воздержания всё-таки начал ловить на себе однозначные взгляды, замечать непроизвольные реакции и незаконченные движения, но это всё равно совсем не помогало держаться ему самому. Он только сейчас понял, как же ему повезло в юности и о чём рассказывали все те люди, которые страдали без секса. Теперь он знал, как это, когда всё тело становится максимально чувствительным и зудит от неудовлетворённости, а знакомые вещи обретают налёт сексуальности, которой никогда прежде не обладали, просто потому что напоминают о том, до кого не дотянуться. Хотя с Арсением, конечно, и раньше обычные законы мироздания не работали, а теперь, кажется, они и вовсе исчезли. Сейчас Арсений сидит перед ним и пьёт чай, морщится, потому что как всегда залил его кипятком и не дождался, пока тот остынет, а лёд он не добавляет по каким-то запутанным даже для него причинам. Он в свободной пижаме, лохматый и помятый, почему-то в одном носке, а вторая ступня, голая, лежит на соседнем стуле. И вот её-то Антон и гипнотизирует уже минут десять. Сейчас бы коснуться ноги осторожно — Арс всегда чувствительно реагирует — скользнуть с нажимом по подъёму, погладить пятку круговыми движениями, дотронуться до каждого пальчика по отдельности и щекотно провести между ними. Потом направиться выше, до острых коленок, мимолётно приласкать каждую, а сосредоточиться уже на сильных бёдрах. Обнажить их, собственнически помять, скользнуть ладонью между ними, подняться выше, туда, где кожа совсем тонкая и нежная, погладить, присвоить её себе на кончики пальцев, а после — на язык. Можно ещё опуститься перед ним на колени, вклиниться между бёдер, стянуть с него штаны и просто дышать им, выдыхая тёплый воздух на промежность, пока по телу Арсения не пройдёт волна предвкушающей дрожи, а сам он не дёрнется в попытке получить больше и не проскулит разочарованно, когда Антон не позволит. Или даже разложить Арса прямо на полу с подогревом, растянуть торопливо пальцами и толкнуться внутрь, замереть, дождавшись освобождённого «ах», и лишь после, ощутив, как Арс расслабляется, начать двигаться. Быстро, жадно, не жалея в первую очередь себя, потому что Арсения такой темп распаляет за секунды, и он начинает закидывать ноги на бёдра или спину, обнимая ими и мешая, но вместе с тем сплетая их друг с другом так тесно, так правильно, что всё каждый раз заканчивается очень быстро, но оргазм такой сильный, что ноги после ещё долго дрожат, а расцепиться не представляется возможным, пока у кого-нибудь что-нибудь не затечёт. Антон согласен на всё, что угодно, если честно. Только бы это включало Арсения в непосредственной близости от него, чтобы можно было целовать, трогать, брать его и отдавать в ответ всего себя, и чтобы мышцы сжимались ритмично, голова запрокидывалась в экстазе, а ресницы трепетали, пряча закатывающиеся от удовольствия глаза, и комнату наполняли звуки шумного дыхания, шлепков кожи о кожу, стонов, повторяющих имена, и просьб не останавливаться, только не прекращать, не… — Антон? Антон, вынырнув из фантазий и проморгавшись, смотрит на Арсения и понимает, что его голубые глаза находятся гораздо ближе, чем раньше. Он успел пересесть, пока Антон мысленно залюбил его как минимум тремя разными способами? Однако, переведя взгляд ниже и холодея, Антон понимает, что сам к нему подошёл и уже держит его голую ступню в ладонях, непроизвольно сжимая. — Будешь трахать мою ногу? Арсений явно забавляется, но Антон не планирует ничего отрицать. — А можно? Брови Арсения даже не дёргаются, но Антон видит удивление на его лице. Не думал, что Антон уже настолько отчаялся? Впрочем, удивление быстро сменяется лукавой нежностью, и Антон с замирающим в груди сердцем понимает, каким будет ответ, раньше, чем Арсений его произносит. — Попробуй. — А как же проверка? — спрашивает он просто для галочки, уже вытягивая Арсения из-за стола и толкая в сторону спальни. — Я уже всё проверил. И, кстати, растянул. Мозг коротит от этого заявления, но свободная от ладони Арсения рука действует правильно. Пальцы ныряют под пижамную резинку, скользят между упругих ягодиц и находят влажное и растянутое, явно заждавшееся Антона, и от мысли о том, как в нём будет хорошо, Антон едва не кончает. А от осознания, что Арсений, растянутый и готовый, имитировал обычную утреннюю рутину, хочется спустить с него штаны и взять прямо в коридоре, вжав в стену и сцепив его запястья друг с другом, чтобы не имел возможности хвататься за Антона. — Ах, ты козёл! Арсений в ответ лучезарно улыбается, и эта улыбка становится лишь шире, пока Антон доводит его до спальни, толкает на кровать и, забравшись следом, нависает сверху. Ещё и бёдра показушно разводит, мол, добро пожаловать, что вы будете с этим делать? Антон себе больше не принадлежит — теперь это просто два метра желания, и вся его мощь падёт на того, кто его пробудил. Он раздевает Арсения за секунды и, глядя на обнажённое восхитительное тело, стягивает всё лишнее и с себя. Заваливается сверху, чувствуя, как нетерпеливые руки оплетают его плечи, а члена касается чужой — уже очевидно твёрдый. Поцелуй получается глубоким и откровенным, в нём много языков и слюны, и Антон чувствует себя так, словно наконец-то вернулся домой. Арсений отзывчиво льнёт к жадным пальцам, исследующим его как будто в первый раз, послушно запрокидывает голову, когда Антон спускается поцелуями к шее, и даже не протестует, когда он оставляет на нежной коже следы. Он весь настолько сейчас для Антона, что от этого кружится голова. Когда палец осторожно проникает внутрь, оказывается, что Арсений и впрямь подготовился основательно. Антон всё равно тянет из-под подушки полупустой тюбик смазки, щедро наносит её на пальцы и, согрев между ними, толкается уже двумя, потому что ему нравится сам процесс — и наблюдать за лицом Арсения в такие моменты. Хотя последнее ему нравится всегда и везде, если честно. Насмотревшись, он вынимает пальцы, смазывает себя, переворачивает Арсения на живот и помогает встать на локти и колени. Хватает его за бёдра и, даже не подразнив, потому что терпеть уже невозможно, натягивает на себя. Арсений стонет, когда член входит полностью, и тут же двигает бёдрами, понукая двигаться, и кто Антон такой, чтобы лишать их обоих того, что так сильно нужно? «Это явно будет очень быстро», думает Антон, теряясь в толчках и в невыносимом ощущении сжимающего его внутри Арсения. Его бёдра под пальцами напряжены, руки терзают подушку, он двигается навстречу, открытый и свободный, и если бы Антон умел рисовать, он бы с любовью изобразил его красивую спину в родинках, чётко очерченные бицепсы, узкую талию, широко разведённые бёдра и скользящий между ягодиц член. Нарисовал бы и горящее страстью лицо, но в этот самый момент Арсений опускает голову, пряча его за свесившимися волосами, и так не пойдёт. Антон отпускает его бёдра и хватает за руки, тянет на себя, вынуждая подняться и перехватывая руками торс. Угол проникновения меняется — Арсений тонко и высоко стонет, застывая, и черты его лица, снова видимые, искажаются, когда Антон ускоряется, а стоит ладони отыскать его напряжённый член и пару раз сжать, как Арсений дёргается, словно через него пропустили ток, всхлипывает, и пальцы тут же заливает тёплая сперма. Антон кончает следом, оставаясь внутри до последнего сладкого спазма, и валится на бок, ощущая, как член всё-таки выскальзывает. Подгребает Арсения к себе, снова прижимаясь грудью к его спине, и целует влажную шею. Как же ему этого не хватало… Арсений счастливо вздыхает, возится, устраиваясь поудобнее в его руках, и даже не ворчит на то, что они наверняка измазали всё постельное бельё. Видимо, он и правда держался не так хорошо, как показывал. Это осознание заставляет Антона вспомнить ещё кое о чём, несмотря на потихоньку окутывающее желание уснуть, держа у сердца своё драгоценное сокровище. — Я, получается, выиграл, — шепчет он, касаясь губами уха Арсения. — С чего вдруг? — С того, что ты сдался первым и растянул себя. — Просто пожалел тебя. — Ах, пожалел? Сонная дымка мгновенно улетучивается. Антон разворачивает Арсения на спину, а сам ползёт ниже по кровати. Через пару секунд пальцы уже с громким хлюпаньем толкаются внутрь прямо по вытекающей сперме, пока рот надевается на опавший член. Арсений выгибается, и звук, вылетевший из его рта, похож на жалобный скулёж, но плоть твердеет под языком, поэтому Антон лишь усиливает нажим и добавляет третий палец. Может, он тоже Арсения пожалеет. Но явно не раньше, чем тот начнёт умолять.