Что-то там про Стрейзанд

      В конференц-зале «В» на четвертом этаже Пак занял дальний конец стола. Он принёс блокнот, ручку и заявление об увольнении, которое быстро набросал на салфетке в вестибюле. Он был готов ко всему. Ему было двадцать два года, на банковском счету двенадцать долларов, и он вероятно вернётся в родительский дом, если пообещает косить газон до конца своей жизни.       Мелисса рядом с ним дрожала. Это уже была не просто нервная дрожь, а скорее высокочастотные вибрации женщины, у которой резко изменился уровень кортизола в крови. Будто снайпер она смотрела прям на пятно на ковре.       — Для меня было честью работать с тобой, — прошептала она, едва разомкнув губы. — Если нас выведут, не оглядывайся. Просто иди. Достоинство — единственное, что у нас осталось. То, что ещё при нас.       — Я украл степлер, — прошептал в ответ Пак. — В учёт моральной компенсации.       Дверь открылась.       В комнате битком набитой всей командой по цифровому маркетингу, двумя угрюмыми представителями юридического отдела и Брэдом — который ел буррито на завтрак — воцарилась тишина.       Вошёл Маркус Йен.       Вчера он выглядел совсем иначе. Вчера он был похож на человека, наблюдающего за автомобильной аварией в замедленной съёмке. Сегодня же Маркус выглядел, как человек, который понял, что может продавать билеты на аварию, да ещё и брать дополнительную плату за зону брызг. На нём был галстук чуть более агрессивного синего цвета. Он держал большую чашку кофе так, словно в руках было оружие.       Он не сел. Он прошёл в ту часть комнаты, где располагался проектор и, подключив ноутбук, запустил его. Появился первый слайд. На пустом белом квадрате было выделено жирным шрифтом одно слово:       СМЕНА КУРСА       — Доброе утро, — начал Маркус спокойным голосом. Это было пугающее спокойствие пилота, который говорит, что турбулентность — это всего лишь «воздушный карман» при отваливающемся крыле. — Я только что вернулся со встречи с комиссаром и советом управляющих.       Мелисса закрыла глаза, приготовившись увольнению.       — Нас не увольняют, — сказал Маркус.       В комнате раздался вздох. Мощный. Коллективный.       — Однако, — продолжил Маркус, нажимая на кнопку, — наши цели поменялись. Кардинально.       Слайд сменился. Это было уже не слово, а график. Ось «Y» была обозначена как ПРИБЫЛЬ/ВОВЛЕЧЁННОСТЬ. Ось «X» была обозначена как НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ. Линия тянулась вверх к правому верхнему углу в зону «высокой прибыли». Эта же зона была обозначена как ВЫИГРЫШНАЯ ТОЧКА.       — Последние семьдесят два часа, — начал Маркус, расхаживая перед экраном, — мы исходили из предположения, что история с «Холлановым» — это кризис. Что это нарушение аутентичности бренда. Катастрофа, разворачивающаяся у нас на глазах. — Для пущего эффекта он сделал паузу. Посмотрел на Пака. Тот съёжился в своём кресле. — Мы ошиблись, — сказал Маркус. — Это не кризис. Это рыночная неэффективность, которую мы до сих пор не могли использовать.       Он снова переключил слайд. На экране появилось фото. Это был тот самый снимок, где Холландер и Розанов смотрят друг на друга. Зелёными кружками были обведены их взгляды, руки и пространство между ними.       — Это касается всех, — уточнил Маркус. — Мы больше не занимаемся продажей хоккея. Хоккей — это спорт. Спорт — для тех, кто любит статистику и пиво. Мы уже охватили этот сегмент рынка. На данный момент он перенасыщен. — Он постучал по экрану, прямо по ухмылке Розанова. — Теперь мы занимаемся продажей сюжетного напряжения.       — Я не понимаю, — сказал Брэд, кусочек яйца выпал у него изо рта. — Мы что обмениваем их?       — Нет, Брэд, — вздохнул Маркус, у него, конечно, было терпение святого, но и оно уже было на исходе. — Мы продаём возможность. Совет директоров изучил финансовые показатели. Показатель вовлечённости со стороны ЛГБТК+ общества и женской аудитории в возрасте 18-35 лет превзошли наши результаты за последние пять игр плей-офф. Они покупают футболки. Они покупают билеты. Они покупают подписку для просмотра НХЛ, надеясь краем глаза взглянуть на скамейку запасных.       Маркус развернулся с предельно серьёзным взглядом.       — Наша цель на третий квартал — сохранить, поддержать и тонко усилить гомоэротический подтекст, но не переходить грань явного подтверждения канона.       Тишина поглотила комнату.       Первыми признаки жизни подала юридическая команда. Грег, выглядевший как человек, который сразу родился в костюме и никогда в жизни не был счастлив, откашлялся.       — Нам нужно немедленно определить параметры «подтекста». Такая ответственность — проблема. Мы не можем подразумевать договорные отношения между игроками. Такое недопустимо.       — Именно, — сказал Маркус. — Поэтому мы и здесь. Нам нужно заложить фундамент. Протокол Стратегической Тоски. — Он будто специально выделял каждое слово.       Пак поднял руку. По его ощущениям она была так тяжела, будто он поднимал свинцовый груз.       — Значит ли это… что мы занимаемся квирбейтингом? Квирбейтингом, санкционированным корпорацией?       — Мы не используем это слово, — резко ответил Маркус. — Мы называем это интерактивным повествованием с помощью неоднозначных визуальных образов. А ты, Пак. — Тот замер. — Это ты начал, — сказал Маркус, направив на него лазерную указку прямо ему в грудь. — Ты пользуешься доверием этой аудитории. Ты понимаешь… слэнг. Теперь ты руководитель проекта по специальным нарративным операциям.       — Я стажёр, — пропищал он. — Мне платят кредитами для колледжа и оплатой проезда на автобусе.       — Больше нет, — сказал Маркус. — Ты получаешь прибавку к зарплате. Но не радуйся, она минимальна. Однако теперь ты отвечаешь за тон повествования. Если станет слишком «гейским» — юридический отдел подаст на нас в суд. Если станет слишком «традиционным» — рухнет фондовый рынок. Ты должен балансировать на грани, Пак. Ты должен идти по канату эрекции.       — Пожалуйста, не говорите «канат эрекции» на рабочем месте, — монотонно произнёс Грег из юридического, всё равно записывая всё на ноутбуке.

***

      Следующие три часа стали самыми сюрреалистичными в жизни Пака. Они не обсуждали хоккей. Они не обсуждали забитые голы, результативные пасы и оборонительные стратегии. Вместо этого в комнате полной корпоративных профессионалов с клинической отстраненностью судмедэксперта, вскрывающего инопланетянина, они разбирали нюансы человеческой близости.       Они разделились на команды.       Команда А: визуальные материалы.       Их задача заключалась в просмотре архивных материалов за все годы, чтобы найти «тот самый взгляд».       — Хорошо, — сказала Сара, графический дизайнер, которая обычно занималась сезонными абонементами. На экране показывалось видео, где Розанов толкает Холландера о борт в плей-офф 2013 года. — Остановите на 45-м кадре. Посмотрите на положение руки. — Она увеличила изображение. Перчатка Розанова лежала на груди Холландера. — Это насилие? — спросила Сара у присутствующих. — Или же это ласка?       — Это перекрёстный удар, — сказал Брэд. — Ему дали за это две минуты штрафных.       — Контекст не имеет значения, — возразил Маркус. — Посмотрите на хватку. Он его отталкивает или крепко держит? Фокус на этом. Добавим фильтр виньетка. Ну и как сейчас это выглядит?       Сара применила фильтр с теплотой 20%.       — Боже мой, — прошептала Мелисса. — Это похоже на обложку романа Николаса Спаркса.       — Публикуйте, — приказал Маркус. — Подпись? Сделайте такую, которая понравится нашей новой аудитории.       — Борьба за превосходство? — предложил Брэд.       — Слишком агрессивно, — ответил Маркус. Несмотря на его беглый осмотр АО3 и постов в тамблере, он так и не понял, что «доминирование» было бы здесь вполне уместно. Но его мозг всё ещё был занят хоккеем. Иначе бы его первым предложением было бы: «Их языки боролись за превосходство». Поэтому он сказал: — Сделай… мягче. Пак?       Пак посмотрел на экран. Он чувствовал, как отмирают клетки его мозга.       — Увлеклись моментом, — слабо пробормотал он.       — Идеально, — обрадовался Маркус. — Публикуй. Следующий.       Команда Б: копирайтинг и эвфемизмы.       Именно здесь разворачивалась юридическая битва. Грег установил доску с двумя колонками: «БЕЗОПАСНЫЕ» и «СУДЕБНОЕ РАЗБИРАТЕЛЬСТВО».       — Мы можем использовать «напряжение», — сказал Грег, записывая его зеленым цветом. — Мы можем использовать «наваждение», если речь идёт о соревновательном аспекте. Мы можем использовать «жара», если имеем в виду температуру игры или трение в переносном смысле. — Грег ничего не знал о «гоне» или «течке», и ни Пак, ни Мелисса, ни Маркус не хотели ему об этом рассказывать.       — Что насчет «преданности»? — спросил начинающий копирайтер.       — Рискованно, — заметил Грег. — Намекает на брачные обеты. Пусть будет «самоотдача».       — Можно использовать эмодзи персика? — спросил Брэд.       — Ни в коем случае, — резко ответил Грег. — Баклажан и персик — запрещены. Мы организация, которая использует только эмодзи хоккейной клюшки и огня. Возможно, капли воды, если идёт дождь, но мне нужно тройное одобрение перед их использованием.       — Что насчет текстов песен? — спросил Пак. — Фанаты такое обожают.       — Только те, что в общем доступе, — ответил Маркус. — Или с дешёвой лицензией. Никаких «One Direction». Мы не сможем позволить себе судебный иск от Саймона Коуэлла, когда он узнает, что мы использовали «They don't know about us» на видео с растяжкой Розанова.       — «Hozier»? — предложил Пак. — «Take me to church»?       Грег нахмурился.       — Религиозные образы в сочетании с гомоэротизмом? Это… согласно статистике, это очень востребовано среди целевой аудитории. — Он проверил электронную таблицу. — Да. Это будет очень дорого, но сегмент «религиозная травма» весьма огромен. Действуйте осторожно. Команда С: Расписание       Маркус взял это на себя лично. Он открыл календарь сезона НХЛ.       — Хорошо, — сказал он, обводя даты красным. — В этом сезоне «Медведи» сыграют с «Вояджерс» четырежды. Теперь это наши Супербоулы. Я хочу, чтобы их снимали на камеру с того момента, как они выйдут с автобуса.       — У команды «Вояджерс» действует строгая политика конфиденциальности в раздевалке, — отметила Селисса.       — Меня не интересует раздевалка, — сказал Маркус. — Меня интересует коридор. Меня интересует разминка. Мне нужна камера исключительно для обмена взглядами. Нам нужно подсчитать сколько раз в минуту Розанов смотрит на задницу Холландера.       — Сэр, — перебил его Грег, — мы не можем официально отслеживать взгляды на чью-то задницу.       — С такой-то энергией точно нет, — спокойно возразил Маркус. — Мне нужна замедленная съемка каждого их зрительного контакта. И я хочу, чтобы звукорежиссеры выделили им отдельные микрофоны.       — В основном они просто подкалывают друг друга на русском и английском, — сказал звукорежиссер из задней части комнаты. — «Иди нахуй», «Придурок» и «У тебя слабый бэкхэнд» — самое стандартное, что можно услышать.       Маркус улыбнулся. Устрашающей акульей улыбкой.       — Идеально. Мы запишем всё, что они говорят. Тон оставим прежним. Агрессивный запиканный шепот? Фанаты сами додумают. Подумают, что это грязные разговорчики. Цензура играет нам на руку. Неоднозначность! Пусть их воображение сделает всю работу!       — Что произойдёт, когда они действительно прокомментируют ситуацию? — спросил Пак. — Они всё будут отрицать. Холландер… он же Холландер. Он посмотрит на репортера с невозмутимым видом и скажет что-то типо: «Илья Розанов — придурок, так что давайте сосредоточимся на хоккее».       — А вот это, — указал Маркус на Пака, — «троп отрицания». Чем больше они это отрицают, тем реальнее это становится. «Леди слишком протестует». Ещё Шекспир это знал. Мы это знаем. Если Холландер говорит: «Я его ненавижу», мы создаем ботов и пускаем комментарии: «Пытается убедить себя или нас?».       Пак опустил голову на стол.       — Это газлайтинг. Мы в корпоративном масштабе занимаемся газлайтингом всей планеты.       — Мы же повествователи, Пак, — поправил Маркус. — А теперь садись. У нас крайний срок публикации рубрики «Минута ностальгии» в 14:00. Нужно что-то из года их драфта.

***

      К 13:45 атмосфера в комнате изменилась с панической на лихорадочно-маниакальную продуктивность. В воздухе стоял густой запах пиццы — которую Маркус заказал по корпоративной карте — и моральных компромиссов. Все толпились у ноутбука Пака.       На экране был черновой вариант. Зернистый случайный снимок, сделанный закулисами. Шейн Холландер выглядел неловко, но мило. На заднем плане вне фокуса, но всё ещё чётко различимый подходил Илья Розанов, смотря прямо на Шейна.       — Хорошо, — сказал Маркус, наклоняясь ближе. — Уберите лишнее с фото. Усильте резкость на лице Розанова. Можем ли мы сделать фон темнее? Чтобы создалось впечатление, будто они находятся одни в пустоте.       Сара несколько раз щёлкнула мышкой. Фон растворился в темноте. Теперь фото выглядело интимнее. Загадочнее.       — Проанализируй взгляд, — приказала Мелисса. Она всё-таки попалась на удочку. Поддалась влиянию и попросила добавки. — На что смотрит Розанов? О, он смотрит на руки.       — Жесткий фетиш, — пробормотал Брэд, записывая. — Хороший тег.       — Нужна подпись, намекающая на судьбу, — сказал Маркус. — Что-то, что говорит «Я знал тебя ещё до того, как узнал себя», но и ещё «Смотрите игру в субботу в 19:00 по восточному времени».       — Начало чего-то грандиозного, — предложил младший копирайтер.       — Скучно, — отмахнулся Маркус. — Накидывайте ещё варианты.       — Соперники с самого первого дня, — предложил Грег. — Юридически это допустимо.       — Зато эмоционально мертво, — возразил Маркус. — Пак. Волшебные слова. Давай.       Пак смотрел на молодые, размытые лица двух мужчин, которые понятия не имели, что спустя годы их существование сведется к слайдам в зале заседаний на Манхэттене. Он думал о фанфиках, которые случайно просмотрел. Он думал о тегах. Он думал о той чистой, неприкрытой тоске, которой, казалось, жаждал интернет, как кислород.       Он напечатал.       Говорят, что ты никогда не сможешь забыть свою первую встречу с соперником. За некоторые вещи стоит бороться. #НХЛ #ДеньДрафта #Возвращение_в_прошлое #Холландер #Розанов #судьба       И задержал взгляд на кнопке «опубликовать».       — Добавь эмодзи глаз, — прошептала Мелисса. — И песочные часы.       Пак добавил.       — Публикуй, — приказал Маркус.       Пак так и сделал.       Все откинулись назад, наблюдая за панелью аналитики в реальном времени на главном экране. В течении десяти секунд ничего не происходило. Затем цифры начали расти. 100. 500. 1000. 5000. Поток комментариев начал оборот, сначала медленно, затем всё ускоряясь, пока не превратился в размытое пятно.       График вовлеченности резко вертикально взлетел. Зеленая линия, устремляющаяся к Луне.       — Корректировка прогноза выручки! — крикнул финансовый специалист из задней части зала, сверяясь со своим планшетом. — Продажи товаров из коллекции «День Драфта» выросли на 200% за тридцать секунд.       Маркус Йен выдохнул. Поправил галстук. И оглядел комнату, полную измученных, заляпанных жиром, морально разложившихся профессионалов.       — Отличная работа, команда, — сказал он. — Это синергия. Это современный спортивный рынок…       — Стоп! — прервал его Грег из юридического отдела. Он встал не как человек, желающий присоединиться к празднованию. Он встал, как человек, перед глазами которого пронеслась вся жизнь. Или, может быть, просто из-за работы, потому что забыл напомнить всем об одном факте. А именно, за что ему и платили.       — Праздновать преждевременно, — сказал Грег. Температура в комнате, казалось, упала на десять градусов. — У нас проблема. Геополитическая проблема.       Маркус, высоко оценивающий показатели вовлеченности аудитории, махнул рукой.       — С политикой мы справимся, Грег. Устроим вечер «Хоккей для всех». Нарисуем радугу на шайбе. Кроуэлл попытается это остановить, но у нас есть Грольш, и он убедит всех, кого нужно убедить. Проблема решена.       — Дело не в радужной ленте, Маркус, — сказал Грег, подходя к доске. Он взял красный маркер и написал одно слово ломаными заглавными буквами:       РОССИЯ       В комнате воцарилась тишина. Такая тишина обычно наступает, когда кто-то роняет поднос с шампанским или упоминает потолок зарплат.       — Илья Розанов, — сказал Грег, постукивая по доске, — является гражданином Российской Федерации. Там его дом. Там его активы. И как я уверен вы знаете, что в Российской Федерации есть строгие федеральные законы касающиеся «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений».       Пак моргнул. Он действительно забыл об этом. Он был так занят переживаниями из-за фанатов в «Твиттере», что забыл о реальных мировых правительствах.       — Если мы сделаем Илью Розанова слишком похожим на гея, — продолжил Грег монотонным голосом, — мы не просто создадим пиар-скандал. Мы потенциально можем подвергнуть одного из лучших игроков лиги штрафам, аресту, депортации или чему-то похуже.       Мелисса закрыла лицо руками.       — О боже. Розанова арестуют из-за того, что мы использовали фильтр с теплотой 20%.       — Значит, — спросил Брэд, — мы сворачиваемся?       Маркус посмотрел на график. Линия продолжала расти. Деньги были в плюсе. Уровень вовлеченности был беспрецедентным.       — Мы не останавливаемся, — медленно произнес Маркус. — Мы… проконсультируемся. — Он повернулся к директору по информационным технологиям. — Позвоните Мише. Консультанту по международным рынкам.       Две минуты спустя на главном экране появилось лицо Миши, подключившегося по «зуму» из коворкинга в Лондоне. Его выражение лица было максимально равнодушным.       — Миша, — начал Маркус. — У нас проблема с повествованием. Нам нужно продать Западу гомоэротическое напряжение, не допустив при этом ареста Розанова на Востоке.       — Братья по оружию? — предположил Грег. — Мы воспринимаем это как сильную, мужскую товарищескую солидарность?       Миша отпил чаю. На большом экране он улыбнулся — холодно — совсем, как зима в Сибири.       — Сюжет с «братьями по оружию» довольно милый, Грег. Но слабый, — сказал Миша. — Как будто российские СМИ дадут ему хоть шанс на объяснение. Конечно, они этого не сделают. Если хоть намёк на радугу появится, его тут же похоронят.       — Так что же нам делать? — спросила Мелисса, потирая виски. — Мы не можем остановить западных фанатов. Они уже пишут сонеты о его ресницах. Они делают его беременным, Миша! Контент уже в сети.       — Мы не скрываем содержание, — сказал Миша. — Мы формируем его под себя.       — Как это сформулировать? — спросил Маркус.       — В России, — сказал Миша резким голосом, — мы не говорим, что они — друзья. Мы не говорим, что они — братья. Мы говорим, что Илья Розанов стал жертвой клеветнической кампании со стороны морально разложившегося Запада.       Пак подавился читос.       — Что?       — Подумайте об этом, — продолжил Миша, наклоняясь к камере. — В России сложился такой нарратив: «Посмотрите, что американцы делают с нашим сильным, мужественным героем. Они не могут победить его на льду, поэтому пытаются… как бы это сказать… ага, превратить его в девчонку в интернете. Они пытаются изобразить его в своем дегенеративном западном свете».       Глаза Маркуса расширились. Он посмотрел на доску. Он посмотрел на график вовлеченности. Медленно пугающая ухмылка расплылась по его лицу.       — Боже мой, — прошептал Маркус. — Это идеально.       — Да? — пискнул Пак. — Звучит так, будто мы пытаемся ввести в заблуждение целую страну. Мы можем это сделать? Это вообще возможно?       — Нет, Пак, — сказал Маркус, теперь уже в панике расхаживая взад-вперед; энергия в комнате достигла опасного уровня. — Мы создаем Щит Праведного Гнева. Если мы представим слухи о гомосексуальности как «атаку со стороны деградирующего Запада», то Розанов не будет участником. Он — мученик. Он — символ традиционной стойкости, стоящий во весь рост против… как ты это назвал, Миша?       — Радужное мракобесие, — услужливо добавил Миша.       — Именно! — Маркус щелкнул пальцами. — Грег, это законно?       Грег моргнул, осмысливая ход в шахматной игре в 4D.       — Если версия событий такова, что слухи ложны и злонамеренны… тогда да. Это защищает Розанова от законов о пропаганде. Его нельзя арестовать за гомосексуальность, если официальная позиция заключается в том, что его гомосексуальность — это ложь, выдуманная его врагами, чтобы ослабить его стойкость.       — Но это мы, — с ужасом заметил Пак, — изобретаем его гомосексуальность. Мы — враги.       — Мы — поставщики, — поправил Маркус. — Мы поставляем геев на Запад. Мы поставляем возмущение на Восток. Мы играем на обеих сторонах культурной войны и продаем футболки пострадавшим. Хорошо, давайте обсудим это, — рявкнул Маркус. — Команда А, продолжайте в том же духе. Мне нужны влюблённые взгляды. Мне нужно мягкое освещение. Мне нужны тексты «Hozier». — Он повернулся к другой половине комнаты. — Команда Б, теперь вы — подразделение по урегулированию российского кризиса. Ваша задача — представить ситуацию в выгодном для России свете. Какой будет заголовок?       — Запад пытается размягчить стального Розанова, — предложил Брэд, с пугающей легкостью вживаясь в новый нарратив.       — Хорошо, — сказал Маркус. — Но можно сильнее. Добавь отчаяния.       — Завистливые американцы выдумали романтику, чтобы отвлечь внимание от превосходства Розанова, — предложил молодой копирайтер.       — Отлично, — сказал Маркус. — Миша, можем ли мы слить это в российские спортивные блоги?       — Уже готово, — сказал Миша. — В течение часа у меня в Омске будет целая ферма ботов, которые будут писать в «Твиттере» о том, что «Настоящие мужчины не держатся за руки, они держат обиду». Чем больше американцев будут это распространять, тем больше русские будут утверждать, что это ложь. Отрицание эрекции станет предметом национальной гордости.       — А самое замечательное в данном случае, — заметил Грег, заглядывая в свои записи, — что это подстёгивает западных фанатов. Если российские СМИ нападают на этот шип, западные фанаты начинают шипперить его еще сильнее — просто назло. Это превращается в своего рода активизм.       — Шиппинг из мести, — благоговейно прошептал Маркус. — Самый мощный возобновляемый источник энергии в интернете.       Пак уставился на них. Ему казалось, что он наблюдает за группой поджигателей, обсуждающих лучший способ пожарить зефир в горящем доме.       — Итак, — сказал Пак дрожащим голосом, — для ясности. В Нью-Йорке мы продаем идею, что любовь побеждает. А в Москве мы продаем идею, что любовь — это психологическая операция ЦРУ, призванная уничтожить русский дух.       — И в обоих местах, — заключил Маркус, хлопнув рукой по столу, — они покупают подписку на «NHL GameCenter Live», чтобы посмотреть, что будет дальше. — Он повернулся к комнате, выглядя как генерал, осматривающий поле боя, которое он только что заминировал. Он посмотрел на Пака.       — Пак, напиши твит для основного аккаунта. Что-нибудь расплывчатое, что-то по типу «заглушая шум». Американцы подумают, что это про гомофобов. Русские подумают, что это про слухи о гомосексуализме. Это должна быть Мона Лиза среди твитов. Вперед!       Пак посмотрел на свой ноутбук. Он напечатал:       Чемпионы игнорируют все разговоры. Они просто играют в игру.       Он опубликовал это. Через несколько секунд начали появляться лайки и комментарии.       — Это работает, — прошептала Мелисса, наблюдая за лентой. — Они спорят в комментариях, и алгоритм выводит нас в тренды.       Маркус откинулся на спинку стула, потягивая кофе.       — Обожаю запах геополитической напряженности по утрам, — сказал он. — Пахнет премией за третий квартал.       Пак опустил голову на стол. Он задумался: не слишком ли поздно сменить специальность на что-нибудь простое и честное, например, на отмывание денег.       — Хорошо, — Маркус хлопнул в ладоши. — Обеденный перерыв закончился. Найдите мне фотографию Розанова с выражением отвращения. Нам нужно накормить Восточный блок.       Когда в зале заседаний поднялся гул и все наперебой заговорили о «признании заслуг» и «геополитической жертвенности», Пак покинул помещение       Он стоял в коридоре, уставившись на плакат с изображением Уэйна Гретцки в рамке. Великий смотрел на него в ответ — невозмутимый и гетеросексуальный.       — Простите, — прошептал Пак плакату. — Мне очень жаль. — Он посмотрел на суматоху в конференц-зале, где Грег из юридического отдела демонстрировал максимально допустимую продолжительность «тоскливого взгляда», прежде чем это станет государственной изменой.       Пак с ужасом осознал, что это уже не просто работа. Это искусство. И, к сожалению, он был его создателем.       Он сделал глоток своего чуть остывшего кофе, открыл «Твиттер» на телефоне и переключился на свой фейковый аккаунт @puckdropper87:       Народ, я хз, только мне кажется, что админ НХЛ на что-то намекает? 👀       Затвиттить.       В конференц-зале раздались радостные возгласы по мере роста показателей вовлеченности. Пак вздохнул и пошел искать торговый автомат, в котором продавалось бы что-нибудь достаточно крепкое, чтобы заглушить стыд. Может быть, пакетик острых преострых читос.       Предстоял долгий квартал.       И, вероятно, прибыльный.       Команда отправилась домой, уютно устроившись под одеялами, наконец-то отдохнув после долгого перерыва.       Они и не подозревали, что на горизонте уже маячит ещё одна буря.       Твиты скринились и обводились кружочками, гифки и фотошопы разлетались по сети, Реддит бурно обсуждал, а на на АО3 вовсю набирал популярность новый шип.       Несмотря на все усилия ботов по разжиганию ненависти к деградирующему Западу, люди по-прежнему пользовались «VPN». Обычно контент лишь подтверждал бы точку зрения, что Запад действительно является страной разврата, но только если вас не звали Алесей Григорьевич Розанов. Что ж, тут ситуация кардинально менялась.       Потому что Алексей был полным идиотом, который порой до безумия ненавидел Илью. Обычно он бы промолчал, потому что понимал, откуда берутся деньги. Но это была другая ситуация.       Он действительно поддался эмоциям, и вскоре в интернете начало распространяться видео.       Изображение было немного размытым, а мужчина говорил невнятно. В каждом слове чувствовалось презрение.       «— Думаете: это фейк? — прорычал Алексей, дрожащим от ярости голосом. — Вы думаете: он — герой России? Да он — позорище! Он больше не русский. Его отравили. Американцы хорошо его обработали. Он туда поехал и забыл, кто он такой. Забирайте его! Нахер он нам не сдался! Пусть остаётся в Америке со своим… «образом жизни». Он — ёбанный пи…»       Видео было перепощено много раз. Многие сохранили оскорбление, а многие запикали его.       Не надо быть гением, чтобы понять, что сказал Алексей Розанов.       Как именно он обозвал родного брата.       И люди прислушались.       Кто-то поверил, кто-то нет. Но неизменным оставалось одно: люди слушали.