Twin dragons.

Эйрион вёл девушку через чёрный ход, тайными коридорами, которыми пользовались только слуги. Он знал замок как свои пять пальцев — все эти годы, проведённые здесь, не прошли даром. Никто не должен был увидеть его со шлюхой и задавать лишних вопросов раньше времени. Девушка шла следом, трясясь мелкой дрожью и кутаясь в плащ, которым он накрыл её поверх дешёвого платья. Она не понимала, что происходит, но понимала одно — этот человек страшнее любого из тех, кого она встречала. Он остановился у двери малого зала для совета, прислушался. Голоса отца и дяди доносились изнутри — они о чём-то спорили. Эйрион толкнул дверь и втолкнул девушку внутрь. Мэйкар и Бейлор обернулись одновременно. Повисла тишина. Мэйкар смотрел на сына, потом на девушку — растрёпанную, бледную, в чужом плаще, с красной полосой на шее и затравленным взглядом. И до него дошло. Лицо его вспыхнуло пунцовым. Бейлор стоял рядом, молча наблюдая, и в глазах его читалось что-то среднее между удивлением и едва сдерживаемым смешком. Опять племянник вляпался в историю.       — Сын, — голос Мэйкара прозвучал глухо. — Что это такое? Он не спрашивал "кто это". Он спрашивал "что это". Потому что первая мысль была одна. Притащил шлюху в замок. Среди ночи. Щёки Мэйкара горели от стыда перед братом.       — Я надеюсь, у тебя есть объяснение, — процедил он. Эйрион шагнул вперёд, разжал кулак и бросил на стол ожерелье. Цепочка звякнула о дерево, три драконьих головы блеснули сапфирами.       — Это ожерелье Рейны, — сказал он спокойно. — Которое сорвал тот ублюдок, когда разбил ей голову. Оно было у неё. Мэйкар замер. Бейлор шагнул ближе к столу, всматриваясь в украшение. Потом перевёл взгляд на девушку, которая вжалась в стену.       — Рассказывай, — бросил Эйрион ей. Девушка говорила, запинаясь, но слова выходили связными. Она рассказывала про мужчину — невысокого, но широкого в плечах и с тёмной бородой. Про то, что при нём был холщовый мешок, который он не позволял трогать. Про то, что он хвастался, что скоро будет в Эссосе, где его никто не найдёт. Мэйкар слушал, и с каждым словом лицо его менялось. Краска стыда сползала, уступая место сосредоточенности.       — Эссос, значит, — протянул Бейлор. — Стало быть, корабли. Нужно перекрыть порт.       — Успеем, — кивнул Мэйкар. — Если он ещё не убрался, поймаем. Тишина повисла на мгновение, и тогда Бейлор перевёл взгляд на племянника.       — И где ты её нашёл? — спросил он, кивая на девушку. — Среди ночи? Эйрион выдержал его взгляд. Спокойно. С той лёгкой полуулыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он врал.       — Гулял по городу, — пожал он плечами. — Не спалось. Увидел на ней ожерелье. Хорошо запомнил его, потому что Рейна часто его носила. Спросил, откуда. Она рассказала. Бейлор прищурился. Звучало слабо. Но девушка молчала, подтверждая каждое его слово своей покорностью. Мэйкар вздохнул. Он тоже не поверил ни единому слову. Но сейчас, при брате, при этой девке, он не мог устроить разнос. Потом. Наедине.       — Хорошо, — сказал он коротко. — Бейлор, займись портом, если тебя не затруднит. Я допрошу её лично. Мужчина кивнул и вышел, бросив на прощание долгий взгляд на племянника. Когда дверь закрылась, Мэйкар перевёл взгляд на сына. В глазах его была только усталость и раздражение.       — Гулял по городу, — повторил он тихо. — Ночью. Один. И просто увидел ожерелье. Эйрион молчал.       — Мы поговорим об этом позже, — пообещал Мэйкар. — Когда всё закончится. И вышел, уводя девушку. Эйрион остался один. В руке он всё ещё сжимал ожерелье. Поднёс к глазам, рассматривая сапфировые драконьи головы. Скоро он найдёт этого ублюдка.

***

В замке было тихо. Эйрион шёл к покоям сестры, сжимая в кармане ожерелье — он успел стереть с него всю грязь. Оно снова блестело, как новое. Он не думал, правильно ли приходить так поздно. Ему было всё равно. Три дня без неё — слишком много. Дверь в её покои была приоткрыта. Эйрион толкнул её без стука и замер на пороге. Свечи горели. Рейна сидела в кровати, опираясь на подушки, и держала в руках книгу. Бледная, с повязкой на голове, в ночной сорочке. При свете свечей она казалась почти прозрачной. Рейна подняла глаза и растерянно заморгала.       — Эйрион? — голос её прозвучал тихо. — Ты чего... так поздно? Он не ответил. Прошёл в комнату, закрыл за собой дверь и сел на край кровати. Они молчали. Эйрион вытащил из кармана ожерелье и молча положил на одеяло рядом с её рукой. Глаза Рейны вспыхнули. Она ахнула и схватила украшение, поднося к лицу. Пальцы гладили драконьи головки, цепочку, каждый камешек.       — Ты нашёл его... Боги, Эйри, спасибо...— выдохнула она с улыбкой. Подняла на него сияющие глаза. — Значит, вы поймали того человека? Улыбка на лице Рейны начала медленно сползать.       — Эйрион? — позвала она. — Ты поймал его?       — Нет, — ответил он наконец. — Не поймал. Но знаю, где искать. Скоро поймаю.       — А как ты... где ты нашёл ожерелье? Эйрион смотрел ей в глаза и молчал. Потом сказал есть.       — У одной шлюхи. Он заплатил этим ожерельем за ночь. Рейна побелела. Улыбка исчезла, сменившись болезненным выражением. Она смотрела на украшение так, будто оно вдруг стало грязным.       — Оно было... у неё? — прошептала она. — На ней? Он кивнул. Рейна закусила губу, отворачиваясь. Пальцы её дрожали. Он специально сказал правду. Ему нужно было знать, что она чувствует. Что ей не всё равно. И он увидел. Рейна побелела. Губы задрожали, пальцы разжались, будто ожерелье жгло кожу. Она смотрела на него, и в глазах её плескалось столько всего, что Эйрион почувствовал знакомый отклик в груди. Он склонился к ней, целясь губами в скулу. Рейна дёрнулась. Рука её ударила того в грудь, толкая прочь.       — Не прикасайся ко мне! Не смей. После чужой женщины... Она швырнула ожерелье в сторону. Драконьи головы глухо стукнулись о каменный пол и откатились под кресло.       — Уходи! — закричала она снова, зажимая уши ладонями. — Уходи, Эйрион! Не подходи ко мне! Она согнулась, пряча лицо в коленях, и плечи её затряслись от рыданий. Громких, надрывных. Эйрион замер. Смотрел на неё. На то, как она ломается. И чувствовал внутри что-то ликующее. Он медленно поднялся. Подошёл к креслу, поднял ожерелье. Положил его на столик у её постели. Потом направился к двери. У порога остановился, обернулся. Рейна рыдала, вжавшись лицом в колени, и не видела его. Эйрион вышел. И впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. По-настоящему.

***

Утро встретило Принца серым небом и запахом моря. Порт гудел — грузчики таскали тюки, купцы ругались, чайки орали. И среди всего этого хаоса десяток гвардейцев в чёрном обыскивали каждого, кто собирался отплыть в Эссос. Эйрион стоял чуть поодаль, прислонившись к столбу, и жевал яблоко. Он наблюдал. Люди шли косяком. Каждого обыскивали, каждому задавали вопросы. Никого. Раздражение закипало. Где-то внутри уже начинало свербеть — тот знакомый зуд, который предвещал, что скоро он сорвётся.       — Шевелитесь! — рявкнул он на замешкавшегося гвардейца. — Быстрее! Люди в очереди жались друг к другу, косясь на молодого принца с серебряными волосами и злыми глазами. Эйриону было плевать. И тут он увидел. Двое мужчин стояли чуть в стороне от очереди, у самой воды. Один — высокий, тощий. Второй — невысокий, но широкоплечий, с тёмной бородой. Они пожимали друг другу руки. У ног бородатого стоял холщовый мешок. Невысокий. Широкоплечий. Тёмная борода. Мешок. Сердце забилось чаще. Он медленно поднял руку, указывая пальцем прямо на бородатого:       — Вон тот. Взять. Гвардеец проследил за его взглядом, кивнул и махнул своим. Четверо отделились от толпы и двинулись к цели. Эйрион отбросил огрызок и шагнул следом. Внутри всё пело. Мужчина рухнул на колени, вырываясь, но гвардейцы держали крепко. Мешок выхватили и вытряхнули содержимое на камни. Рубахи. Штаны. Кусок хлеба. Кинжал. Больше ничего. Эйрион смотрел на эту кучу тряпья, и внутри закипала чёрная ярость. Неужели опять? Мужчина молчал. Смотрел куда-то в сторону и молчал. Слишком спокойно. Эйрион шагнул ближе. Всмотрелся в его лицо. Ни страха. Только лёгкая усмешка в уголках губ.       — Раздеть его, — приказал Эйрион тихо. Гвардейцы переглянулись, но спорить не посмели. Рванули одежду. Мужчина дёрнулся, но его держали. И тогда все увидели. На груди, на боку, на спине — россыпь мелких украшений, примотанных к телу тонкими ремешками. Серьги, броши, кольца. А на поясе, под одеждой, кошель с монетами. Эйрион выдохнул. Медленно он опустился перед мужчиной на корточки. Заглянул в глаза, которые наконец-то наполнились страхом.       — Здравствуй, ублюдок, — сказал он почти ласково. — А я тебя искал. Эйрион приказал гвардейцам связать мужчину и тащить в замок через чёрный ход. Сам шёл следом, чувствуя, как предвкушение разливается по венам горячим свинцом. В подвале было сыро и темно. Гвардейцы приковали мужчину к стене за запястья и вышли. Эйрион подошёл ближе. Мужчина смотрел на него с вызовом, но в глазах уже плескался страх. Тот, который Эйрион любил больше всего.       — Нравится? — спросил он тихо и с размаху врезал кулаком в живот. Мужчина согнулся, захрипел. Эйрион ударил снова — по рёбрам, по лицу.       — А когда ударил принцессу о стену, нравилось? — прошипел он, добавляя ногой по рёбрам. Мужчина мычал, пытаясь прикрыться. Эйрион бил и бил, смакуя каждый удар. Руками. Ногами. Пока не устали руки. Стало скучно. Он отошёл к столу, взял тяжёлый кожаный ремень с массивной пряжкой. Мужчина увидел, забился в цепях. Эйрион подошёл, замахнулся, целясь пряжкой в лицо.       — Не надо! — заорал мужчина. — Не надо, я скажу! Я не один был! Рука замерла в воздухе, брови поднялись от наиграного удивления.       — Что ты сказал? Мужчина часто дышал, глотая кровь, и говорил быстро, захлёбываясь словами:       — Девка! Со мной была девка, Лиана! Она служанка в замке! Это она провела меня, показала, где чьи покои, сказала, когда стража уходит! Это она всё придумала! Лиана. Служанка в замке. Своя же помогла. Он развернулся и крикнул в темноту:       — Ты! Приведи сюда эту Лиану. Живо. Когда девушку приволокли в подвал, она уже тряслась так, что зубы стучали. Эйрион стоял у стены, сложив руки на груди. Рядом на цепях висел тот мужчина.       — Подойди, — позвал Эйрион тихо. Лиана сделала шаг. Остановилась в двух метрах.       — Где украденные вещи? — спросил он ровно.       — Я всё отдам, господин, всё до последней монеты, я спрятала под половицей у себя... Эйрион шагнул к ней и взял её руку. Пальцы сомкнулись на мизинце.       — Это за предательство, — пояснил он буднично. Он уже начал сгибать, когда Лиана закричала.       — Господин, постойте! Я знаю! Я знаю то, что вам пригодится! Я читала письмо в покоях вашего отца...       — Какое письмо?       — Там говорилось о браках. Упоминались имена... Матарис и Рейна. Вашу сестру хотели просватать за кузена Матариса. Эйрион отпустил её руку так резко, будто она была раскалённой.       — Что за чушь? Ты понимаешь, что я выламаю тебе каждый палец за ложь?       — Я клянусь, всеми богами, это правда... На мгновение в подвале повисла мёртвая тишина. Эйрион стоял неподвижно. Лицо его ничего не выражало. Но внутри всё оборвалось. Потом он развернулся и пошёл к двери. Гвардейцам бросил на ходу:       — Разберитесь с ними. Обоими. — Он помедлил и добавил: — Девка могла прочитать важные письма отца, не отпускайте её.

***

      — Ваша светлость, принц...       — Пустите! — рявкнул он, отталкивая ближайшего. Эйрион буквально влетел в покои отца. Мэйкар поднял голову от бумаг, нахмурился, но стражникам махнул рукой:       — Выйдите. Оставьте нас. Эйрион стоял посередине комнаты, тяжело дыша. Глаза горели бешенством.       — Ты собрался выдать Рейну замуж, — сказал он без приветствия. — За Матариса. Мэйкар медленно отложил перо.       — Ты врываешься ко мне без стука, чтобы задавать вопросы о том, что тебя не касается?       — Не касается? Это моя сестра, отец. Моя близняшка. И ты хочешь отдать её этому ублюдку? Мэйкар молчал.       — Ты обещал, — голос Эйриона дрогнул. — Ты обещал мне, что женишь нас. Год назад. Ты сказал — я подумаю. А теперь она должна стать женой этого червя? Мужчина медленно поднялся из-за стола.       — Откуда ты узнал?       — Служанка прочитала письмо на твоём столе. Вор был не один, их оказалось двое. Мэйкар откинул голову, провёл пальцами по виску, закрывая глаза. Секунду он стоял так, молясь всем богам, которых когда-либо чтили его предки, чтобы это оказалось дурным сном. Чтобы он проснулся и обнаружил, что ничего этого не было. Сначала этот котёнок Эйгона, утопленный в колодце. Потом постоянные жалобы от младших — Эймон приходил с синяками, Эйгон вообще перестал оставаться с братом наедине. Теперь вор, нападение на дочь, и вот это. Сын, который врывается к нему с требованием женить его на сестре.       — Этот замок проклят, — выдохнул он, опуская руку. — Боги прокляли это место. И всех нас заодно. Он посмотрел на сына. Эйрион стоял напротив, сжав кулаки, с безумными глазами.       — Твоя мать права, — сказал Мэйкар жёстче. — Мы уезжаем в Летний замок. Чем быстрее, тем лучше.       — Отец, я...       — Закрой рот, — оборвал Мэйкар. — Ни слова больше о браке. Ты выйдешь отсюда, поднимешься в свою комнату и не высунешь носа, пока я не разрешу. Понял? Эйрион открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь открылась. Дианна вошла с Дейллой на руках. Младенец мирно посапывал у неё на плече. Она замерла на пороге, переводя взгляд с мужа на сына. Улыбка сползла с её лица.       — Что здесь происходит? — спросила она тихо, прижимая дочку ближе. Эйрион перевёл взгляд на мать. На Дейллу. Злость всё ещё клокотала внутри. Но не при матери. Он заставил лицо расслабиться. Шагнул к Дианне, склонился и осторожно, бережно коснулся губами макушки сестры. Пушистые серебряные волосики щекотнули губы.       — Всё хорошо, мама, — сказал он ровно. — Мы просто обсуждали дела. Я уже ухожу. Дианна смотрела на него с тревогой, но спорить не стала.       — Хорошо, — ответила она тихо. — Иди. Эйрион вышел, прикрыв за собой дверь. Улыбка сползла с его лица. Губы сжались в тонкую линию, глаза потемнели. Они все уже давно погрязли в этом дерьме. А Рейна — самая главная нить, которая держала его на плаву. А теперь её хотят отдать какому-то Матарису...

***

      — Дай сюда. Рейна вырвала тряпку из рук служанки и сама принялась протирать пыль с подоконника. Девушка тут же засуетилась рядом, пытаясь забрать обратно, но Рейна лишь отмахнулась.       — Принцесса, вам нельзя, — запричитала та. — Матушка ваша велела...       — Моя матуша с младенцем видит уже десятый сон, — оборвала её Рейна. — Иди. Я позову. Служанка поколебалась, но ушла. Рейна оперлась ладонью о подоконник и перевела дух. Голова всё ещё кружилась, если делать резкие движения. Месяц прошёл, а дурацкая слабость никуда не делась. Мать говорила, что это от потери крови. Пройдёт. Надо просто есть мясо и пить отвратительное зелье мейстера. Она продолжила протирать камни. Бессмысленное занятие, но хотя бы руки заняты. В голове легче. За этот месяц она видела Эйриона один раз. Рейна так сильно сжала тряпку, что вода потекла по пальцам. Эймон приходил почти каждый день. Приносил книги, сидел рядом, читал вслух, когда у неё болели глаза. Эйгон таскал сладости с кухни и рассказывал, кто из пажей подрался, а кто влюбился. Мать забегала урывками, пахнущая молоком и Дейллой, целовала в лоб и убегала обратно. Бабушка появлялась реже — у неё хватало забот с другими внуками. Бейлор с сыновьями уехал в Драконий Камень три дня назад. Рейна видела из окна, как они садились на лошадей. Валарр поймал её взгляд и помахал. Матарис улыбнулся своей веснушчатой улыбкой. Она помахала в ответ. Дейрона отец наконец-то приструнил. После того как его в очередной раз притащили из борделя пьяного в стельку, Мэйкар взбесился и лично отволок сына на тренировочный двор. Теперь Дейрон каждый день таскал меч, учился защищаться и, по слухам, проклинал всё на свете. Рейна даже улыбнулась, представив его кислую рожу. Она вытерла подоконник и перешла к тумбе. На тумбе стояли цветы. Полевые, сорванные где-то в саду, уже начавшие вянуть. Рейна остановилась и посмотрела на них. Их принёс Эйрион. В тот единственный раз, когда зашёл. Протянул этот дурацкий пучок, буркнул «это тебе» и положил на тумбу. Она тогда ещё лежала, смотрела на него и молчала. Он тоже молчал. Потом развернулся и ушёл. Рейна прекрасно знала, что цветы от матери. Дианна наверняка сунула их сыну в руки и велела отнести, чтобы хоть как-то растопить лёд между близнецами перед отъездом. Эйрион никогда бы не додумался дарить цветы сам. Это было не в его природе. Он бы подошёл. Обхватил ладонями её лицо. Поцеловал — жадно, долго, так, что воздух заканчивался. Прижал бы к себе и шептал что-то на ухо, кусал мочку, гладил по спине. Она бы злилась, отталкивала, а потом сама вцеплялась в него и не отпускала. Но цветы. Цветы дарил кто угодно, только не Эйрион. Рейна протянула руку, взяла увядший букет и понюхала. Трава и пыль. Ничего особенного. Первые дни она не разрешала служанкам их убирать. Стояли себе и стояли. Она смотрела на них и думала: «Он пришёл. Он принёс. Мать заставила, но он пришёл». Потом накатывало другое. Он был с другой. В ту самую ночь, когда нашёл ожерелье. Лежал с ней, трогал её, целовал — и при этом думал, что принесёт сестре побрякушку и получит благодарность. А она сидела перед ним с разбитой головой и ждала, пока он соизволит зайти. Рейна сжала цветы в кулаке. Сухие лепестки посыпались на пол.       — Сдохни, — сказала она тихо и выбросила букет в окно. Пусть ветер унесёт. Пусть в грязи сгниёт. Она вернулась к тумбе, вытерла круг от воды, оставшийся от цветов, и отряхнула руки. Скоро они уедут. Туда, где она родилась. Туда, где они с Эйрионом росли, пока отца не позвали ко двору. Туда, где они ещё спали в одной постели и никто не говорил, что это неправильно. Рейна обхватила себя руками. Летний замок пахнет солнцем и цветущими деревьями. Там тепло. Там можно ходить босиком по траве. Там... Там Эйрион. Каждый день. Каждую ночь. В соседней комнате, если ему не нашли новую. Рейна не обернулась на стук.       — Открыто, — бросила она, продолжая перебирать вещи на кровати. Служанка, видимо, пришла за очередной порцией платьев. Мать велела собираться, хотя до отъезда было много времени, но Дианна всегда любила делать всё заранее. Рейна только раздражалась: она ещё не настолько окрепла, чтобы таскать тяжёлые сундуки, но служанки и так всё делали за неё, а ей оставалось только указывать.       — Я сейчас разденусь, можете отнести мои вещи и принести новые, — выпалила она, не оборачиваясь. — Вон там остальные. Она махнула рукой в сторону стула, где висело несколько платьев, которые она уже отобрала. Пальцы нащупали узелок на поясе платья, которое было на ней — домашнее, лёгкое, с завязками вместо шнуровки. Она дёрнула за узел, распуская его, чтобы снять платье прямо сейчас и отдать служанке.       — Мать права, — раздалось за спиной. — Ты ещё не готова. Рейна застыла смотря прямо перед собой. Она не успела ни обернуться, ни вдохнуть. Чужие руки легли на талию. Грубые, горячие, пальцы сжались, впиваясь в ткань платья и в тело под ней. Её прижали к себе рывком, и она оказалась спиной к твёрдой груди. Лицо уткнулось в её шею сбоку, дыхание обожгло кожу. Рейна испуганно сглотнула. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Она знала этот запах. Вишни и чего то терпкого, которое слилось с естественным запахом тела.       — Эйрион, — выдохнула она. Губы коснулись шеи — не поцелуй, просто прикосновение. Он дышал ею, утыкаясь носом в ложбинку за ухом, туда, где пульс бился о кожу. — Я скучал по тебе. Голос у самого уха, горячий, низкий. Руки на талии не отпускают, гладят сквозь ткань.       — А ты скучала? Рейна молчит. Смотрит в стену перед собой, на платья, разбросанные по кровати, на солнечный свет из окно.       — Нет, — говорит она наконец. Голос звучит ровнее, чем она ожидала. — Ты скучал не по мне. По моему телу. Она чувствует, как он за её спиной напрягается. Руки на талии перестают гладить, просто лежат.       — Я просто была рада не видеть тебя , — добавляет она. — Весь месяц. Он не отвечает. Вместо ответа — движение. Эйрион склоняет голову, пытается поймать её губы, развернуть к себе. Рейна отворачивается, уводит лицо в сторону, поджимает губы. Его пальцы сжимаются на её талии до боли. Он пробует снова — тянется к её рту, настойчивее, почти требовательно. Она снова уходит от поцелуя, мотает головой, зажмуривается. И тогда его рука оказывается у неё на лице. Пальцы впиваются в щёки, сжимают их так, что губы невольно приоткрываются, а челюсть начинает ныть. Он разворачивает её к себе рывком — и целует. Коротко, жёстко, только чтобы почувствовать её рот под своими губами. Чтобы показать: он поцелует, если захочет. Ей остаётся только выбрать — сопротивляться или... Он отрывается от неё на мгновение. Смотрит в глаза. Ждёт. Слёз нет. Она выплакала всё, что можно было выплакать, за эти недели. За месяц одиночества, за цветы от матери, за мысли о нём и о той шлюхе. Осталась только пустота и эта дурацкая, больная тяга, от которой никуда не деться. Она выдыхает и расслабляется у него в руках. Эйрион не тратит время на вопросы. Он целует её снова — глубоко, жадно, проталкиваясь языком в её рот, как будто голодал все эти тридцать дней. Рейна чувствует, как его пальцы разжимаются на её щеках, как ладонь скользит в волосы на затылке, сжимает пряди, тянет, заставляя запрокинуть голову. Вторая рука по-прежнему на талии, но теперь не просто лежит — гладит, ползёт вверх по ребрам, сминает ткань платья. Она отвечает. Не потому что хочет. Не потому что простила. Просто потому что это он, и другого выбора у неё никогда не было. Рейна прикусывает его нижнюю губу — не легонько, а так, чтобы почувствовал. Чтобы хоть немного боли перепало и ему. Эйрион довольно мычит ей прямо в рот. Звук вибрацией отдаётся у неё на языке, и Рейна понимает, что пропала. Что этот звук она запомнит. Что он уже отпечатался где-то внутри, рядом со всеми остальными его прикосновениями, взглядами, словами. Он углубляет поцелуй. Язык скользит по её нёбу, по зубам, переплетается с её языком в мокром, липком танце. Рука в волосах тянет сильнее — не больно, но властно, заставляя подчиняться ритму, который он задаёт. Вторая рука добирается до груди. Находит её сквозь ткань платья, сжимает, мнёт, и Рейна выдыхает ему в рот коротким, прерывистым звуком. Он забирает этот выдох себе. Рука на груди сжимается сильнее — он мнёт её сквозь ткань, чувствуя, как твердеет сосок под пальцами. И одновременно — укус. Короткий, резкий, в нижнюю губу, так что Рейна вздрагивает и шипит сквозь зубы. Но сразу следом — язык. Проводит по укушенному месту, будто зализывает рану. Успокаивает. Рейна пятится назад, пока бёдра не упираются в край стола. Руки сами ложатся ему на плечи, пальцы впиваются в ткань камзола, сжимают, ищут опору. Голова откидывается назад, потому что иначе никак — он слишком высокий, слишком большой, а она ростом не вышла. Макушкой едва достаёт ему до подбородка, и когда он наклоняется целовать, приходится задирать лицо, выгибать шею, почти падать назад. Она ненавидит эту разницу. И любит. Пальцы одной руки зарываются ему в волосы на затылке — короткие, колючие, жёсткие под подушечками. Она сжимает пряди, тянет, заставляя его запрокинуть голову, но он только усмехается, не размыкая губ.       — Коротышка, — выдыхает он ей в рот. И вдруг его руки уходят с талии и груди, хватают за бёдра, сжимают до боли — и рывком поднимают в воздух. Рейна хнычет ему в губы, вцепляется в плечи, чтобы не упасть. На мгновение она зависает над полом, беспомощная и лёгкая в его руках, а потом он сажает её на стол. Деревянная столешница холодная даже сквозь ткань платья. Край упирается под колени. Эйрион встаёт между её ног — они раздвигаются сами, без команды, приглашая его ближе, и она даже не пытается это контролировать. Теперь их лица на одном уровне. Почти. Они целуются снова. Рейна чувствует, как её спина выгибается сама собой, подаваясь вперёд, прижимая живот к его груди, к твёрдому прессу под тканником камзола. Её пальцы всё ещё в его волосах, дёргают, гладят, царапают кожу головы. Ноги шире раздвигаются, обхватывают его бёдра, притягивают ближе. Эйрион стонет ей прямо в губы — низко, протяжно, вибрацией отдаётся в её языке.       — Хочу поговорить, — шепчет он, не отрываясь от её рта. — О Матарисе. Рейна мычит в ответ. Раздражённо. Она закатывает глаза, хотя он этого не видит, и пытается вернуть поцелуй, заткнуть его языком, чтобы он замолчал. Но Эйрион не замолкает.       — Это ты попросила отца? — шепчет он, кусая её нижнюю губу. Отстраняется на миллиметр, смотрит в глаза. — Не смей врать мне. Она мотает головой. Пытается ответить, но он снова целует — жадно, глубоко, не давая сказать. А потом опять отрывается.       — Потому что я трахал шлюх? Решила отомстить? Выскочить за первого попавшегося ублюдка, лишь бы не быть со мной? Рейна выдыхает ему в рот. У неё нет сил. Нет желания. Нет слёз, чтобы доказывать.       — Я не просила, — говорит она между поцелуями, когда он даёт ей миллиметр свободы. — Я ни при чём.       — Тогда почему отец писал дяде? — его голос обвиняющий.       — Не знаю.       — Думаешь, я поверю?       — Мне плевать. Она говорит это и чувствует, как он замирает.       — Плевать? — переспрашивает он. Рейна открывает глаза. Смотрит на него в упор.       — Я устала тебе доказывать, Эйрион. Устала. Я не хочу становиться чьей-то женой. Я не хочу рожать детей. Не Матарису. Не Валарру. Никому. Она замолкает. Сглатывает. — Я вообще ничего не хочу. Кроме того, чтобы ты перестал ревновать. Он верит. Слабо, краем сознания, где-то глубоко внутри, где ещё теплится что-то похожее на доверие. Но этого достаточно, чтобы пальцы перестали впиваться в бёдра и поднялись выше — к щеке, к губам. Гладит подушечками, проводит по нижней губе, изучает.       — Верю, — шепчет он тихо. И целует в лоб. Рейна выдыхает. Всё напряжение последних минут уходит куда-то вниз, в живот, в кончики пальцев, которые всё ещё сжимают его волосы. Она смотрит на него снизу вверх и вдруг улыбается — хитро, по-девичьи, тем особенным выражением, которое появляется у неё только с ним. И притягивает обратно. В этот раз поцелуй другой. Не тот, жёсткий и требовательный, каким он ворвался в её рот в первый раз. Не тот, злой и обвиняющий, каким пытал её между словами о Матарисе. Она сама раскрывает губы, сама ведёт языком, сама прикусывает его нижнюю губу. Эйрион мычит довольно, руки скользят по её спине, прижимают ближе. Она чувствует, как его пальцы расстёгивают крючки на платье, как ткань сползает с плеча, как горячий воздух комнаты касается обнажённой кожи. Обида уходит. Растворяется где-то далеко, на задворках сознания. Остаётся только он. Только его рот. Только его руки. Только жар, разливающийся по телу.       — Эйрион, — шепчет она ему в губы.       — Рейна. Стук в дверь они не слышат. Сначала тихий, вежливый. Потом громче. Потом настойчивый.       — Рейна? — голос Эйгона из коридора. — Мама зовёт тебя к обеду, ты там? Тишина. Эйгон ждёт. Стучит снова.       — Эй? Ни звука. Только ветер в окно. Эйгон мнётся. Мать послала именно его — будто на это нет слуг, но Дианна считает, что брат лучше позаботится о сестре, чем чужие люди. Эйгон и сам хотел навестить Рейну, узнать, как она. Но сейчас что-то не так.       — Рейна! — он уже не стучит, а колотит. — Открой! Эйгон не думает. Он просто толкает дверь — та не заперта — и врывается внутрь, уже открыв рот, чтобы крикнуть, не случилось ли чего. И застывает. Они не слышали. Эйрион стоит спиной к двери, широкоплечий, в тёмном камзоле. Он загораживает собой всё — сестру, стол, на котором она сидит, свет из окна. Но Эйгон видит. Видит, как его брат держит лицо Рейны в ладонях. Как целует её — жадно, глубоко, не замечая ничего вокруг. Видит её руки у него на плечах, пальцы, зарытые в его волосы. Видит край платья, сползший с плеча, обнажённую кожу. Что происходит? Он заставляет её? Эйрион же чудовище, он способен... Но Рейна не сопротивляется. Её губы движутся в ответ. Её пальцы гладят его затылок. Она сама тянется к нему, сама прижимается. Эйгон чувствует, как внутри всё обрывается. Предательство.       — Сестра... — шепчет он одними губами. И в этот момент она открывает глаза. Поверх плеча Эйриона. Прямо на брата, застывшего в дверях. Рейна дёргается, пытается оттолкнуть Эйриона, бьёт его ладонями в грудь, но он не отпускает. Только сильнее прижимает к себе, не размыкая губ. Она мычит ему в рот, мотает головой, уворачивается.       — Эйрион, — шипит она сквозь зубы. — Эйрион, пусти. Там... Он знает. Этот ублюдок прекрасно знает, что Эйгон стоит в дверях. Эйрион не оборачивается. Вместо этого он наклоняет голову и целует её снова — медленно, демонстративно, смакуя каждый миг. Языком проводит по её губам, прикусывает, зализывает. Руки гладят спину, не давая отстраниться.       — Эйрион, прекрати, — Рейна бьёт его уже кулаками. — Он смотрит. Эйрион, прошу... Эйгон срывается с места.       — Отойди от неё! — орёт он, врезаясь в брата со всей силы. Эйрион даже не шатается. Просто поворачивает голову, смотрит на Эйгона сверху вниз с лёгким интересом. Руки при этом продолжают удерживать Рейну, прижимать к себе.       — Отойди, — Эйгон бьёт его кулаком куда достанет. — Не трогай её, слышишь? Не трогай! Он надеется. Отчаянно, по-детски надеется, что это Эйрион заставил. Что сестра не хотела. Что она жертва, а не... Рейна вырывается. Наконец-то он позволяет — отпускает, и она соскальзывает со стола, запахивая платье на плече. Щёки горят, губы припухшие, глаза бегают.       — Эгг, — начинает она. — Эгг, это не то, что ты... Но Эйгон не смотрит на неё. Он смотрит на Эйриона. На старшего брата, который стоит, чуть улыбаясь, и поправляет рукава камзола. Которому плевать. Который даже не пытается оправдаться или притвориться.       — Ты... — голос Эйгона срывается. — Ты чудовище. Ты заставил её. Я уверен в этом! Отец убьёт тебя! Эйрион поднимает бровь.       — Заставил? — переспрашивает он. — Ты сам видел, маленький засранец. Она сама меня целовала.       — Нет.       — Да. Рейна сжимает губы. Она переводит взгляд с одного брата на другого и не знает, что сказать. Как объяснить. Как сделать так, чтобы Эйгон не смотрел на неё теперь... вот так.       — Я ненавижу тебя, — говорит он Эйриону тихо. — Ты... ты не брат мне.       — О, — Эйрион улыбается шире. — Но для неё я брат. Даже больше.       — Sagon stinky! — Рейна бьёт его ладонью по груди. — Sagon stinky, Āerion, ñuhon kistī, daor va Āegnon! Заткнись! Заткнись, Эйрион, хоть раз, не перед Эйгоном! Эйрион ловит её руку, подносит к губам, целует пальцы. Эйгон срывается снова. В этот раз не просто толкает — бьёт. Кулаками, куда достанет: по ногам, по бёдрам, по животу. Маленькие, но злые удары, от которых Эйрион даже не морщится.       — Отпусти её! — орёт Эйгон, задыхаясь. — Не смей её трогать своими грязными руками! Старший брат смотрит на него сверху вниз и смеётся. Коротко, хрипло, будто всё это — забавная игра.       — Смотрите-ка, щенок зубки показывает, — говорит он, не делая попытки защититься. Эйгон бьёт ещё раз — в пах, целясь туда, где у мужчин больнее всего. Но Эйрион перехватывает его руку на полпути, сжимает тонкое запястье и просто толкает. Эйгон отлетает к кровати, ударяется головой о резной балдахин и падает на пол. На мгновение он замирает, оглушённый.       — Эгг! — Рейна бросается к нему, падает на колени, хватает за плечи. — Эгг, ты как? Дай посмотрю. Мальчик моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Из глаза течёт слеза — от боли, от обиды, от всего сразу.       — Скажи, что это не ты, — попросил он. — Скажи, что он заставил тебя. Что ты не хотела. Скажи, Рейна.       — Тсс, молчи, — она гладит его по голове, проверяет затылок. Крови нет, но шишка будет. — Всё хорошо. Я здесь. Сзади раздаётся тяжёлый шаг. Эйрион подходит ближе. Стоит над ними, сжимая кулаки. Лицо недовольное. Он смотрит на Эйгона, и в этом взгляде нет ни капли жалости.       — Встань, — говорит он Рейне. Она не оборачивается.       — Уйди, Эйрион.       — Я сказал, встань. Он наклоняется, хочет оттащить её за плечо, но Рейна только сильнее прижимает Эйгона к себе, заслоняет его спиной. Маленького брата трясёт, он уткнулся ей в плечо и молчит, только всхлипывает иногда. Рейна сидит на полу, сжавшись в комок, прикрывая Эйгона собой. Её плечи напряжены, голова опущена, но она не двигается. Не уходит.       — Уберись с дороги, — голос Эйриона становится тише. — Я так или иначе накажу его.       — Рейна. — Повторяет близнец. Голос становится всё строже и страшнее, но она не двигается.       — Я сказал, уберись. Она поднимает голову. Смотрит на него снизу вверх — и не отводит взгляд. Глаза сухие, губы сжаты.       — Нет. Эйрион сжимает кулаки так, что костяшки белеют.       — Ты заступаешься за него? — голос сочится ядом. — За этого щенка, который только что на меня кидался?       — Он просто испугался за меня, — отвечает Рейна ровно. — А ты взрослый мужчина. И только что ударил ребёнка.       — Я толкнул.       — Ты ударил его о кровать.       — Отойди, — приказал он тихо, но от этого тихого голоса становилось страшнее, чем от крика. — Ему надо преподать урок. Иначе он побежит к матери и отцу, и тогда...       — И что? — перебила Рейна, не двигаясь с места. — Расскажет, что увидел? Что тогда?       — Я хочу, чтобы он запомнил, — Эйрион шагнул ближе, — что совать нос в чужие дела опасно для здоровья.       — Не подходи, — голос Рейны дрогнул, но она стояла твёрдо, прижимая к себе мальчика. — Ты не тронешь его. Слышишь? Не тронешь. Эйрион стоит, прожигая её взглядом. Мышцы на лице играют, желваки ходят. Ему хочется перешагнуть через неё, схватить Эйгона за шкирку и вышвырнуть в коридор. Хочется, чтобы этот маленький ублюдок запомнил: не лезь. Но Рейна смотрит на него так, что он не может пошевелиться. Она сжалась. Не перед ним. Перед возможным ударом. Она готовилась, что он ударит и её. Эйрион делает шаг назад.       — Ты серьёзно? — спрашивает он. Голос сел почти до шёпота. — Ты думаешь, я бы тебя...       — Я не знаю, — перебивает Рейна. — Я уже ничего про тебя не знаю, Эйрион. Эйрион смотрит на них. На сестру, которая выбрала не его. На брата, который ревёт у неё на плече.       — Ты хнычешь как последняя сучка. — Смеётся Эйрион. — Трус. Она умоляла. Не словами — глазами. Эйгон всхлипывал у неё за спиной, вцепившись в сорочку маленькими пальцами, и Рейна чувствовала, как он дрожит. Как боится. Как ненавидит. И как любит её при этом — по-детски, беззаветно, целиком. Рейна смотрела на него. В этом взгляде было всё — отчаяние, страх за Эгга и то, что Эйрион знал слишком хорошо. Она не говорила вслух. Не могла — Эгг был здесь, слышал бы, понял бы. Но взгляд кричал громче любых слов. Эйрион замер. В глазах его мелькнуло что-то — предвкушение. Он понял. Конечно, он понял. Она всегда так делала. Всегда платила собой за его проступки. Когда он вступал в конфликт с Дейроном — она отводила его в сторону и шептала, что сделает всё, что он скажет, если он не тронет старшего брата. И он соглашался. Целовал её тогда, в двенадцать лет, в тёмных углах, прижимая к стене, пока у неё текли слёзы от страха и стыда. Когда Эймон или Эгг попадались ему под руку с его друзьями, и он хотел поиздеваться над ними — она приходила сама. Позволяла трогать себя там, где не должна была позволять. Лишь бы он оставил младших в покое. Она всегда платила. Теперь им почти шестнадцать. И просто поцелуи уже не подойдут. Она знала это. Он знал это. И в его глазах сейчас читалось именно это понимание.       — Отойди, — повторил он тихо. Рейна мотнула головой. — Не отойду. Не сейчас.       — Уходи, — ответила она так же тихо. — Nyke gaomagon ziry, yn jūdan nyuhon gaomagon daor drīves īlva.       — Я сделаю это, просто позволь мне его успокоить. Эйрион смотрел на неё долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Эйгона, который дрожал за её спиной, и криво усмехнулся.       — Вечером, — сказал он одними губами, чтобы слышала только она. — Mandiītsa.       — Сестрёнка. Развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. Рейна выдохнула. Подкосились ноги, и она сползла по стене на пол, прижимая к себе Эйгона, который тут же обхватил её за шею и разрыдался в голос, уткнувшись лицом в плечо.       — Не дня без происшествий. — Она горько ухмыльнулась, прижимая голову Эгга к груди. Но кто её обнимет? Кто её успокоит? В горле стоял болезненный ком, грудь тяжело вздымалась, а девушка думала, как такой день мог перевернутся с ног на голову за несколько минут? Теперь ей предстоит ублажать брата вечером... И зная его, Рейне придётся терпеть. Много.