Twin dragons.

      За окном сначала просто потемнело. Рейна сидела за туалетным столом, водила гребнем по волосам, смотрела на своё отражение в тусклом свете свечи. День вымотал её — сад, Дейрон, Эйрион, Эгг с его побледневшим лицом. Она всё ещё чувствовала на плечах тяжесть чужого взгляда, когда уводила брата прочь.       Гром грянул внезапно.       Рейна дёрнулась так, что гребень выпал из рук, стукнулся о столешницу и упал на пол. Сердце подпрыгнуло к горлу и забилось там часто-часто, птицей в силках.       Молния расколола небо за окном. На секунду комната вспыхнула белым, и Рейна увидела в стекле собственное отражение — глаза расширенные, рот приоткрыт.       Она ненавидела грозу. Всегда ненавидела.       Рейна поднялась, обошла стул, прижалась лбом к холодному стеклу, вгляделась в темноту. Дождь хлестал по саду, деревья гнулись, ветки хлестали друг друга. Ещё один удар грома — такой силы, что задребезжали стёкла.       В такие ночи раньше она не оставалась одна.       Воспоминание пришло само. Маленькая девочка в длинной ночной рубашке, босая, крадётся по холодному полу коридоров Красного Замка. Гром гремит, она замирает, прижимается к стене, считает до десяти. Потом бежит дальше.       Дверь в его комнату всегда была не заперта.       — Опять гроза? — спрашивал тихо, когда она забиралась под одеяло.       Она кивала, прижималась к нему, утыкалась носом в плечо. Он обнимал — сначала просто, по-братски, потом крепче, потом как-то иначе, но тогда она не понимала разницы.       — Я здесь, — шептал он ей в макушку. — Никуда не уйду.       И гром становился тише. И молнии — не такими страшными. Потому что он был рядом. Потому что в его кровати всегда было тепло, даже в самые холодные ночи.       Рейна открыла глаза.       За окном полыхнуло снова.       Она посмотрела на дверь своей комнаты. Там, за ней, коридор. А в конце коридора — его дверь.       Она не ходила к нему уже много лет. Не с тех пор, как всё стало по-другому. Не с тех пор, как его прикосновения перестали быть просто утешением.       Пальцы занемели от холода, но она почти не чувствовала этого. Она не могла пойти к нему.       Отец запер их. Сказал — не видеться. Сказал — чтобы даже не думали. А если узнает, если кто-то увидит, если донесёт... Рейна даже думать не хотела, что тогда будет. Мэйкар в последнее время срывался на крик быстрее, чем раньше. А Эйрион только и ждал повода чтобы что нибудь вытворить.       Гром грянул снова. Так близко, что задрожал пол под ногами.       Страх сковал тело. Не тот страх, когда можно перетерпеть, зажмуриться и подождать, пока пройдёт. А тот, который садится внутрь, в самую кость, и сжимает, не отпускает.       Сначала видения. Мёртвый дракон, который снился ей почти каждую ночь, гниющий, вонючий, с пустыми глазницами, которые смотрели прямо на неё. Потом наказание — дни взаперти, одиночество, стены, которые давили и не отпускали.       Рейна осела на пол, прижалась спиной к стене под окном, обхватила колени руками. Дрожь била крупная, противная, от которой зубы стучали, хоть в комнате и не было холодно.       Она так давно не чувствовала себя в безопасности. Так давно не было рядом никого, кто мог бы просто обнять, прижать к себе, зарыться носом в волосы и шептать: "Я здесь, никуда не уйду".       Мать любила её. Рейна знала это. Но Дианна была занята Дейллой — малышка требовала столько внимания, сколько Рейна в свои шестнадцать уже не могла просить. Да и не умела. Она давно разучилась просить.       Эгг приходил к ней каждый день. Сидел на кровати, болтал ногами, рассказывал глупости, иногда просто молчал рядом. Но Эггу было семь. Он сам нуждался в защите, сам боялся темноты и грома, сам просыпался по ночам от кошмаров. Она не могла взваливать на него ещё и своё.       Рейна зажмурилась, вдавила лицо в колени. Гром ударил снова. Она всхлипнула — коротко, испуганно, по-детски.       В такие ночи раньше она бежала к нему. Всегда бежала, сколько себя помнила. Потом... потом, когда всё изменилось, она всё равно бежала. Потому что кроме него никого не было. Потому что только в его объятиях гроза становилась просто шумом.       Каждый удар отдавался в груди, выбивал воздух из лёгких. Она зажимала уши ладонями, но это не помогло.       Рейна подняла голову. Посмотрела на дверь.       Там, в коридоре, стоял Гвардеец. Она слышала, как он иногда покашливал, как переминался с ноги на ногу.       Мысль пришла неожиданно. Эйрион так всегда делал.       Эйрион подкупал. Эйрион находил слабые места, давил, получал то, что хотел. Золотом, угрозами, хитростью. Она видела это сотни раз. И всегда думала: я не такая. Я не буду. Это неправильно.       Но сейчас ей было плевать.       Рейна вскочила, подбежала к шкатулке на столе, распахнула крышку. Там лежали монеты — немного, те, что выделили ей на мелкие расходы, если понадобится что-то купить. Золотые.       Она схватила горсть, сжала в кулаке так, что края впились в ладонь.       Дверь распахнулась — она даже не подумала постучать.       Гвардеец обернулся. Высокий, с усталым лицом, с рукой на поясе. Увидел её, и лицо его стало каменным.       — Принцесса, — голос глухой, равнодушный. — Вам нельзя выходить. Приказ вашего отца.       Рейна шагнула вперёд. Он шагнул следом, перекрывая путь, встал в проёме, загораживая коридор своей широкой спиной.       — Пропусти, — сказала она. Голос дрожал. Она ненавидела себя за эту дрожь.       — Не могу, принцесса. Приказ есть приказ.       Она разжала кулак, показала монеты. Золото тускло блеснуло в свете свечей, которые горели в коридоре.       — Здесь хватит, — сказала она. Голос сел, пришлось откашляться. — На месяц твоей службы. А может, и больше. Пропусти. Никто не узнает.       Гвардеец посмотрел на монеты. Потом на неё. В глазах у него мелькнуло что-то — усталость? сожаление?       — Принцесса, — сказал он тихо. — Я служу вашему отцу много лет. Он мне доверяет. Если он узнает...       — Он не узнает.       — А если узнает?       Рейна сглотнула. Смотрела ему в глаза, сжимая золото в потной ладони.       — Я скажу, что заставила тебя, — выдохнула она. — Пригрозила. Скажу, что ты отказывался, а я... я сказала, что обвиню тебя в том, чего не было. Если откажешься. Если пропустишь — просто промолчу. И золото твоё.       Гвардеец молчал. Смотрел на неё долго, очень долго. Если он откажется, если пойдёт к отцу... её запрут ещё сильнее. Эйриона накажут. Всё станет только хуже.       Но отступать было некуда.       — Пожалуйста, — шепнула она.       И в этом шёпоте было всё — и страх, и отчаяние.       Гвардеец вздохнул. Опустил плечи.       — Хорошо, — сказал он тихо. — И если кто-то увидит, меня здесь не было. Поняла?       Рейна сунула ему монеты в руку. Золото звякнуло, перетекая из ладони в ладонь.       — Поняла. Спасибо!       Она скользнула мимо него в коридор и побежала. Быстро, на цыпочках, стараясь не шуметь.       Она проскользнула мимо комнат, прижимаясь к стене, стараясь дышать как можно тише.       Впереди, у двери в комнату Эйриона, стояли двое.       Рейна замерла в углу, вжалась в каменную стену. Гвардейцы о чём-то переговаривались вполголоса, но слов было не разобрать. Один зевнул, прикрывая рот ладонью. Второй потянулся, хрустнул шеей.       Они отошли от двери почти одновременно — один в одну сторону, другой в другую. Просто размяться, просто сменить позу. На секунду.       Рейна рванула. Юбки ночной сорочки путались в ногах, она подхватила их на бегу, сжала в кулаке.       Дверная ручка. Холодная, гладкая. Она нажала, толкнула створку — бесшумно, и скользнула внутрь.       Закрыла за собой дверь так же тихо. Прижалась к ней спиной, зажмурилась, выдохнула.       Комната купалась в тёплом свете. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены. На полу, прямо перед огнём, был расстелен большой белый мех.       На мехе сидел Эйрион.       Она увидела его не сразу — он сидел боком к ней, скрестив ноги, и читал книгу. Тяжёлый том лежал у него на коленях, пальцы переворачивали страницу медленно, задумчиво. На нём была только тонкая рубаха с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей. Волосы ещё влажные — видимо, недавно мылся.       Он услышал её шаги. Повернул голову. Бровь поползла вверх.       Лицо осталось невозмутимым. Ни удивления, ни радости, ни злости — ничего. Только эта проклятая бровь.       Рейна замерла у двери, чувствуя, как щёки заливает краска. Она вдруг остро осознала, как глупо выглядит — в ночной сорочке, босая, с растрёпанными волосами и бешеным румянцем на лице.       — Рейна.       Он произнёс её имя спокойно, ровно.       — Что ты здесь забыла?       Голос низкий, чуть хриплый — то ли от долгого молчания, то ли от чтения вслух самому себе. Он отложил книгу на пол, но не встал. Только повернулся к ней всем корпусом, упёрся локтем в колено, положил подбородок на кулак.       — И как ты добралась, не попав в беду, в таком... — он повёл рукой, указывая на неё, — ...наряде?       Рейна сглотнула. Отвела взгляд, уставилась в угол, где стоял высокий шкаф.       — Гроза, — выдохнула она.       — Что?       — Гроза, — повторила она громче. Голос дрожал, и она ненавидела себя за это. — На улице. Я... я не могу одна, когда гром. Ты же знаешь.       Эйрион молчал. Она чувствовала его взгляд на своей щеке, на шее, на плечах.       — Я подкупила стражу, — продолжила она, разглядывая узор на ковре. — Золотом. Как ты учил. Одного. Потом проскочила мимо двух других, пока они отвернулись. И вот... я здесь.       Рейна рискнула поднять глаза.       Эйрион смотрел на неё. Взгляд у него был странный — заинтригованый, но не злой.       Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.       — Ты до сих пор такая трусливая?       Рейна вспыхнула.       — Я не трусливая, — выпалила она, сжимая кулаки. — Просто... просто эта гроза...       — Знаю, — перебил он. Поднялся с меха одним плавным движением. Подошёл к ней, остановился в двух шагах. — Помню, как ты в детстве прибегала ко мне в кровать, дрожащая, с мокрыми от слёз щеками.       Рейна отвернулась, чувствуя, как жжёт лицо.       — Я была ребёнком.       — Ты и сейчас ребёнок, — сказал он тихо. Шагнул ближе. — Дрожишь вся, прибегаешь ко мне.       — Я не прибегаю, — огрызнулась она, но голос предательски дрогнул. — Я... это первый раз за много лет.       — И что изменилось?       Он стоял совсем близко. Так близко, что она чувствовала жар от его тела.       — Ничего, — выдохнула она. — Всё. Я не знаю.       Гром грянул за окном. Рейна вздрогнула, непроизвольно шагнула к нему, вцепилась пальцами в его рубашку.       Эйрион не пошевелился. Только смотрел сверху вниз этим своим взглядом.       Рейна чувствовала себя глупо. Прибежала, вцепилась, дрожит, как дура. Он даже не обнимает в ответ.       Но отпустить не могла.       Гром грянул снова — она дёрнулась, прижалась сильнее, уткнулась носом ему в шею. Пахло мылом, кожей и чем-то ещё.       Она сама это сделала.       Эйрион не двигался. Секунду, другую. Рейна чувствовала, как его дыхание сбилось — вдох стал глубже, выдох длиннее. Он растерялся. Она поняла это по тому, как напряглись мышцы у него на плече, по тому, как рука дёрнулась, будто хотела обнять, но остановилась.       А потом он выдохнул — и что-то в нём изменилось. Напряжение не ушло, но стало другим.       Она почувствовала, как он наклонил голову, приблизил губы к её уху.       — Только посмотри на нас, — прошептал он. Голос низкий, с хрипотцой. — Маленькая сестрёнка прибежала к братцу, чтобы он спас её от страшного грома.       — Только теперь ты не маленькая, — продолжил он, и его губы почти касались её уха. — И я не о возрасте.       Она отдёрнулась.       Резко, будто обожглась. Отпустила его рубашку, отступила на шаг.       — Зря я пришла, — выдохнула она. Голос дрожал — от злости, от стыда, оттого, что он снова всё испортил. — Мне пора.       Она развернулась, шагнула к двери.       — Рейна!       Голос у него был другой — не тот, пошлый, а резкий, почти злой.       Она не остановилась. Потянулась к ручке.       Эйрион догнал в два шага. Схватил за запястье, рванул назад, разворачивая к себе. Рейна ударилась грудью о его грудь, вскинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо.       Он закатил глаза. Прямо так, при ней, не скрывая.       — Вечно ты устраиваешь сцены,— буркнул он. Но руку не отпустил. Наоборот, притянул ближе, обхватил за талию, прижимая к себе. — Стой уже.       — Пусти.       — Нет.       Он обнял её крепче — обе руки сцепились у неё на спине, прижимая так, что стало трудно дышать. Рейна уткнулась лицом ему в ключицу.       — ñuha jorrāelagon, я скучал— выдохнул он ей в макушку. Голос низкий, хриплый, валирийский звучал как шипение дракона. — Gerpa issa se gīmigon se gevie. Mirre lenton iā lenton daor. Даже день без тебя — это слишком.       Рейна замерла на мгновение. А потом обмякла в его руках — вся, целиком, будто косточки вынули. Таяла. Плавилась от этих слов, от его голоса, от того, что он сказал это по-валирийски, как в детстве, когда они шептались в темноте, чтобы никто не понял.       Эйрион отстранился — медленно, неохотно.       — Ложись, — сказал он уже обычным голосом, чуть слабым от долгого молчания. — Я сейчас разденусь и тоже лягу. Завтра тренировка рано утром, так что не мешай мне спать.       Рейна кивнула. Вытерла щёку тыльной стороной ладони — когда успела расплакаться? — и послушно поплелась к кровати.       Забралась под одеяло, свернулась калачиком на его стороне.       Эйрион возился у камина — скинул рубашку, задул свечи, оставив только одну. Подошёл к кровати, откинул одеяло, лёг рядом.       Рейна тут же прильнула к нему. Уткнулась носом ему в грудь, прижалась щекой, обхватила рукой за талию, будто боялась, что он исчезнет.       Эйрион замер на секунду. Потом обнял её в ответ — просто, без лишнего, притянул ближе, накрыл их одеялом. Смотрел в потолок и думал.       Что с этой девочкой не так? Почему она всё ещё здесь? После всего, что он делал, после всех его слов...       Ему нравилось, как она в нём нуждалась. Нравилось до дрожи, до боли.       Рейна дышала ровно, глубоко. Уснула. Быстро, как в детстве, стоило только прижаться к нему.       Эйрион не спал.       Он лежал и смотрел, как огонь догорает в камине, слушал дождь за окном и её дыхание. Мысль о том, что она здесь, после всего, была абсурдной. Они ссорились, он угрожал её братьям, отец запер их, мать что-то подозревает — а она пришла.       Он осторожно, стараясь не разбудить, потянулся к её руке. Он поднёс её к лицу, разглядывая в тусклом свете догорающих углей.       Большой палец. На подушечке — маленький белый шрамик, едва заметный, если не знать, куда смотреть.       Он помнил тот день. Им было лет по девять, они нашли в библиотеке книгу о старых валирийских обрядах. Он уговорил её. Она боялась иголки, но дала проколоть палец. А потом прижала к его порезанной ладони, и кровь смешалась, и она смотрела на него такими глазами, будто они только что поженились.       Эйрион поднёс её палец к губам. Поцеловал шрамик. Легко, едва касаясь.       Рейна вздохнула во сне, придвинулась ближе. Он убрал её руку обратно на подушку, прижался губами к её макушке и закрыл глаза.       Через час его всё-таки настигла усталость.       Эйрион провалился в сон тяжело, как камень в воду, — без переходов, без той пограничной полудрёмы.       Они лежали, переплетясь во сне, как в детстве. Рейна уткнулась носом ему в плечо, рука закинута на грудь, волосы разметались по подушке.       Рейна заёрзала первой.       Сначала чуть заметно — дрогнули ресницы, пальцы сжались на его рубашке. Потом дыхание сбилось, стало чаще, поверхностнее. Голова дёрнулась на подушке, губы приоткрылись, будто хотела что-то сказать, но не могла.       Сон пришёл снова.       Тот же самый. Мёртвый дракон, гниющий, полуразложившийся, с пустыми глазницами. Только теперь она видела больше.       Рядом с драконом стоял кто-то. Тень, фигура. В руке у фигуры блестело — клинок. Длинный, узкий, с костяной рукоятью.       Рейна во сне попыталась разглядеть лицо, но оно ускользало, расплывалось, как отражение в мутной воде.       А потом фигура шагнула вперёд, и клинок поднялся.       Эйрион дёрнулся на кровати.       Он видел то же самое. Но гораздо детальнее.       Он стоял над драконом. Он чувствовал тяжесть клинка в ладони, холод костяной рукояти.       Дракон шевелился. Глазницы пустые, но внутри что-то горело — тускло, красно, как тлеющие угли.       Эйрион поднял клинок. Повернулся.       Рейна стояла на коленях прямо на земле, в пыли, в грязи, с растрёпанными волосами. На ней была та самая ночная рубашка, в которой она пришла к нему сегодня. Она смотрела на него снизу вверх. Во сне её глаза были огромными, тёмными, полными слёз, которых она не позволяла себе пролить.       — Эйрион, — позвала она. Голос тихий, спокойный. — Любовь моя...       Он приставил клинок к её горлу.       Лезвие коснулось кожи — чуть выше того места, где билась жилка. Она не отшатнулась. Только закрыла глаза.       Эйрион провёл клинком. Чуть-чуть. Совсем легонько.       Кровь выступила тонкой красной линией.       И дракон за их спинами — дёрнулся.       Глазницы вспыхнули алым. Гнилая плоть натянулась, кости затрещали, из пасти вырвался хрип — не рык, не вой, а звук, которого не должно быть у мёртвых.       Эйрион очнулся рывком.       Сердце колотилось где-то в горле, грудь ходила ходуном, а в ушах всё ещё стоял этот звук — хрип мёртвого дракона, который не должен был ожить. Он сел на кровати, вцепился пальцами в одеяло, огляделся.       Камин почти догорел, только угли тлели красным. Она была рядом.       Рейна лежала, прижавшись к нему, живая, с ровным дыханием. Шея у неё была цела. Ни пореза, ни крови. Только пульс бился под кожей — он чувствовал.       Притянул её к себе. Резко, почти грубо, обхватил за плечи, прижал головой к своей груди. Пальцы сами зарылись в её волосы, погладили затылок. Он не мог остановиться. Ему нужно было чувствовать, что она здесь. Что это был просто сон.       Рейна заворочалась, что-то пробормотала спросонья, но не проснулась. Только прильнула ближе. Эйрион смотрел в стену и пытался унять дрожь в руках.       Почему?       Почему он убивал её во сне? Откуда это взялось? Он никогда — никогда — не хотел её лишиться. Да, он злился, да, он мог сделать больно в порыве, но чтобы вот так, с клинком, хладнокровно, глядя в глаза...

***

      Рейна проснулась от того, что по шее скользнуло что-то мягкое и тёплое.       Она не сразу поняла, где находится. Сон всё ещё лип к глазам, тело было расслабленным. А потом губы прижались к ключице — медленно, спускаясь ниже.       Она распахнула глаза.       Эйрион склонился над ней. Волосы падали на лицо, глаза блестели в утреннем свете, губы кривились в ухмылке, когда он целовал её грудь поверх сбившейся рубашки. Одна рука лежала у неё на талии, пальцы поглаживали ткань.       — Ты что творишь?!       Рейна отдёрнулась так резко, что чуть не свалилась с кровати. Уперлась спиной в спинку, прижала рубашку к груди, глядя на него во все глаза. Сердце колотилось где-то в горле — от неожиданности, от испуга, от того, как он на неё смотрел.       Эйрион не двинулся с места. Только приподнялся на локте. Ухмылка стала шире.       — Что не так? — спросил он. Голос низкий, с хрипотцой со сна. — Я лишь целовал.              — Лишь целовал? — Рейна вцепилась в ворот сорочки, прикрываясь. Голос сорвался на визг. — Ты целовал меня, пока я спала! Ты... ты извращенец!       — И?       — И? — она выпучила глаза. — Ты ужасен!       Она сползла с кровати, нашарила ногами пол. Рубашка задралась, она дёрнула её вниз, чувствуя себя голой под его взглядом.       — Рейна, — он сел на кровати, потянулся к ней. — Стой. Я тебе говорю..!       — Нет!       Она рванула к двери, распахнула её и выскочила в коридор, даже не проверив, есть ли там кто. Повезло — пусто.       Эйрион остался сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь.

***

За обеденным столом собрались все.

Рейна сидела между Эггом и пустующим местом Эймона (она всё ещё ловила себя на том, что поворачивается к нему что-то сказать, а его нет). Напротив — Дейрон, бледный, с красными глазами, в чистой одежде. Дальше — Дианна с Дейллой на руках, малышка хныкала, тыкалась в грудь. Во главе стола Мэйкар — хмурый, злой на весь свет.       Эйрион вошёл последним. Плюхнулся на своё место, скользнул взглядом по Рейне — та демонстративно уставилась в тарелку — и ухмыльнулся в пустоту.       — Долго ты будешь от меня бегать?       Рейна подняла голову от тарелки. Эйрион сидел напротив, через два стула от неё, и смотрел с лёгкой насмешкой. Она промолчала.       — Оставь её, — тихо сказала Дианна, сидящая рядом с Дейллой на руках. Малышка капризничала, отказывалась есть.

Мэйкар откашлялся.

      — У нас сегодня важное объявление, — начал Мэйкар. Отложил ложку, посмотрел на Дейрона. — Мы договорились с лордом Лео Тиреллом. Его дочь, леди Алис, станет женой Дейрона.       Рейна покосилась на брата. Дейрон сидел, смотрел в тарелку и, кажется, даже не дышал.       — Ей четырнадцать, — Мэйкар говорил ровно, будто зачитывал указ. — Свадьба через полгода, когда девочке исполнится пятнадцать. Лорд Тирелл дал согласие.       — Пятнадцать? — вырвалось у Дейрона.       Голос у него сел, прозвучал почти по-детски.       Мэйкар посмотрел на него тяжёлым взглядом.       — Да. Пятнадцать. Достаточно взрослая, чтобы стать женой. И достаточно молодая, чтобы ты, надеюсь, одумался и перестал позорить семью.       Дейрон открыл рот, закрыл, снова открыл. Ему было нечего ответить...       Рейна смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Жалость. И злость. Потому что он сам виноват. А теперь сидит и хлопает глазами, будто его жизнь кончена.       — Алис, значит, — протянул Эйрион. Он откинулся на спинку стула, поигрывая ножом. — Алис Тирелл. Красивое имя. Интересно, она хоть симпатичная? Или как все Тиреллы — с лошадиными зубами и плоской задницей?       — Эйрион, — предупреждающе прошептал Мэйкар.       — Что? — Эйрион поднял брови, изображая невинность. — Я просто интересуюсь. Дейрону же с этим жить. Если у неё зубы как у лошади, ему придётся целовать её каждый вечер.       Он усмехнулся, покосился на Дейрона.       Дейрон побелел ещё сильнее, вцепился в край стола.       — Или, может, она будет молчать, — продолжил Эйрион задумчиво, будто размышлял вслух. — Это даже лучше. Молчаливая жена — подарок судьбы. Особенно для такого, как наш братец. Главное, чтобы рожала исправно. Пятнадцать лет — хороший возраст. Лет через десять можно и на вторую замахиваться.       — Закрой свой рот, сынок. — Мэйкар стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки.       Эйрион замер. Посмотрел на отца долгим, расслабленным взглядом. Потом пожал плечами, отложил нож и откинулся на спинку стула.       — Я просто поздравить хотел, — сказал он спокойно. — Брата.       Тишина повисла снова. Только Дейлла всхлипнула во сне на руках у Дианны.       Рейна смотрела в тарелку и чувствовала, как у неё самой горят щёки. От стыда. От злости. От всего сразу.       Эйрион поймал её взгляд через стол. Ухмыльнулся одними уголками губ. Подмигнул.

***

      После обеда Рейна задержалась в зале, помогая матери уложить Дейллу в колыбель, которую служанки принесли в угол. Она делала это нарочно — тянула время, возилась с пелёнками, поправляла одеяльце, лишь бы не идти туда, куда знала, что придётся идти.       — Рейна.       Голос отца раздался за спиной — негромкий, но такой, что по спине пробежал холодок. Она замерла, пальцы замерли на кружеве одеяла.       — Зайди ко мне в кабинет.       Она не обернулась. Только кивнула, чувствуя, как сердце рухнуло куда-то в живот.       Мэйкар уже вышел, когда она наконец заставила себя разогнуться. Дианна смотрела на неё с тревогой, но ничего не сказала — только погладила по руке, когда Рейна проходила мимо.       Коридор показался бесконечным.       Дверь в кабинет была приоткрыта. Рейна толкнула её, вошла и замерла на пороге.       Мэйкар стоял у окна, спиной к ней. В кабинете пахло пергаментом, чернилами и старым деревом. За окном серело небо — снова собирался дождь.       — Закрой дверь, дорогая, — сказал он, не оборачиваясь.       Рейна закрыла. Прислонилась спиной к двери, опустила голову, уставилась в пол. Пальцы сами теребили край юбки, крутили ткань, наматывали на палец.       Тишина висела тяжёлая, как перед грозой.       — Подойди, — сказал Мэйкар.       Она подошла. Остановилась посреди комнаты, так и не поднимая глаз. Видела только свои туфли, край его сапог и половицу между ними.       — Сядь.       Рейна подняла голову. Отец обернулся, кивнул на кресло у стола. Лицо у него было усталое, с глубокими складками у рта.       Она села. Руки сложила на коленях, сцепила пальцы так, что побелели костяшки.       Мэйкар обошёл стол, опустился в своё кресло.       — Подними голову, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.       Рейна подняла. Встретилась с ним взглядом и сразу отвела — не выдержала. Стыд жег изнутри, разливался по груди горячей волной.       — Рейна, — голос отца был не злым. Усталым. Очень усталым. — Я хочу понять. Что между вами происходит?       Она молчала. Смотрела в стену за его плечом, на старый гобелен с драконами.       — С Эйрионом, — уточнил Мэйкар. — Я знаю, что ты говорила матери. Теперь скажи мне.       Рейна сглотнула. Горло сжалось, пришлось сделать усилие, чтобы протолкнуть слова.       — Он... — голос дрогнул, сорвался. Она откашлялась, начала снова. — Он делает ужасные вещи.       — Какие?       — Помнишь, когда мы жили в Красном Замке? — Рейна наконец посмотрела на него. — Котёнок Эгга. Тот, что утонул в колодце. Мэйкар поморщился.       — Это был несчастный случай...       — Нет, — перебила Рейна. Голос у неё окреп, зазвенел. — Это был Эйрион. Он взял котёнка и... и бросил его туда. Сам. Своими руками.       — А служанка, которую он... которую он трогал там, где не надо? — продолжила Рейна. — Ей было четырнадцать. Она плакала потом неделю. А он просто улыбался.       — Рейна...       — А конюх, которого он избил когда мы сюда приехали? За то, что посмотрел на меня? — голос у неё дрожал, срывался, но она не могла остановиться. — У него сломана челюсть, отец.       — Хватит, — Мэйкар стукнул ладонью по столу.       Рейна замолчала. Дышала тяжело, часто, в глазах защипало.       — Я не хочу слушать, как сестра обвиняет брата в таких вещах. Это уже в прошлом. — сказал Мэйкар тихо.       Рейна смотрела на него.       — Но это правда, — выдохнула она.       — Правда или нет — я не хочу это слышать.       Рейна почувствовала, как по щеке потекла слеза. Она вытерла её быстро, зло, размазала по лицу.       — Он был хорошим, — сказала она вдруг.       Мэйкар поднял на неё глаза.       — Когда мы были маленькими, — продолжила Рейна, глядя куда-то в сторону, на гобелен, на драконов. — Он заботился обо мне. Правда. Если я плакала ночью, он приходил. Если мне снились кошмары, он сидел рядом, пока я не усну. У него были свои... странности, да. Но он был хорошим братом.       Она замолчала. Вытерла ещё одну слезу.       — А потом что-то поменялось.       Мэйкар молчал. Смотрел на неё, и в глазах у него было что-то такое, от чего у Рейны сжалось сердце.       — Ты знаешь, что? — спросил он тихо.       Рейна подняла на него глаза. Мокрые, красные.       — Знаю, — сказала она. Голос дрогнул, но она договорила. — Вы с мамой.       Мэйкар замер. — Что?       — Вы, — повторила Рейна. Встала с кресла — сама не заметила, когда. Руки тряслись, слёзы текли по щекам, но она не могла остановиться. — Ты никогда не был рядом. Никогда. Ты вечно занят, вечно с бумагами, вечно с отцом, с дядями, с кем угодно, только не с нами. А мама... мама просто не знала, что делать. И Эйрион рос сам. Делал что хотел. Ему всё сходило с рук, потому что ты не хотел замечать.       — Рейна...       — Это вы вырастили его таким! — выкрикнула она. Голос сорвался на визг. — Вы с мамой! Вы не смотрели, не видели, не хотели видеть! А теперь он избалованный, жестокий... — она всхлипнула, вытерла лицо рукавом. — ...псих. Который считает, что ему всё можно. Потому что ему всегда всё было можно.       Она замолчала. Стояла посреди кабинета, тряслась вся, слёзы текли, и не могла больше сказать ни слова. Мэйкар смотрел на неё. Долго.       Потом откинулся на спинку кресла, провёл ладонью по лицу, закрыл глаза.       — Сядь, — сказал он тихо.       Рейна не пошевелилась.       — Сядь, дочка. Пожалуйста. Не заставляй меня быть строже.       Мэйкар долго смотрел в точку перед собой.       Рейна стояла, не шевелясь. Слёзы на щеках высохли, оставили липкую корку, но она не вытирала. Смотрела, как отец сидит в кресле, сгорбившись, с руками, сложенными на столе, и ждала.       Тишина давила на уши.       — Скажи мне, — наконец выдохнул Мэйкар, не поднимая глаз. — Ты хочешь за него замуж?       — Что? — голос сорвался, прозвучал тонко.       Мэйкар поднял голову. Посмотрел на неё исподлобья.       — Я спросил: хочешь ли ты за Эйриона замуж?       — Я... я не... с чего вдруг? — выдавила она. Голос дрожал, прыгал, отказывался слушаться. — Почему ты спрашиваешь?       Мэйкар откинулся на спинку кресла. Потёр переносицу.       — Несколько лет назад, — сказал он глухо. — Он пришёл ко мне. Сказал, что хочет на тебе жениться. Что вы созданы друг для друга, что кровь должна оставаться чистой, что старые традиции... — Мэйкар махнул рукой. — Я посмеялся сначала. Думал, блажь, пройдёт. Но он не отставал. Месяцами ходил за мной, как тень. И я... я сказал: "Посмотрим. Если вы оба будете согласны, когда подрастёте".       Рейна слушала, и внутри у неё всё холодело.       — Я дал ему надежду, — продолжил Мэйкар. — Идиот. Не думал, что он запомнит. Не думал, что это зайдёт так далеко. А теперь... — он развёл руками. — Теперь я не знаю, что делать.       Он посмотрел на неё. Взгляд виноватый.       — Поэтому я спрашиваю тебя. Ты хочешь этого?       Рейна не могла пошевелиться. Он просил. Эйрион просил её руки. Годы назад. А она не знала. В ушах зашумело. Сначала тихо, потом громче. Голос отца доносился будто сквозь воду.       — Рейна? — Мэйкар нахмурился. — Ты слышишь меня?       Пальцы онемели. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. Мелко, противно, не переставая. Она сжала их в кулаки, но дрожь только усилилась, поднялась выше, к локтям, к плечам.       В груди разрасталось что-то горячее и одновременно ледяное. Жар и холод смешались, бились друг о друга, не находили выхода.       Она хочет за него замуж?       Она хочет за него замуж?!       Мысли заметались, натыкались друг на друга, разбивались.       А ещё видела синяки на своей шее. Слышала, как он угрожает Эггу. Помнила тот день в библиотеке, когда стояла, вцепившись в полку, а он сзади...       — Рейна!       Голос отца прорвался сквозь шум.       Она дёрнулась. Посмотрела на него — и не увидела. Перед глазами всё плыло, расплывалось тёмными пятнами.       Воздуха не хватало. Совсем.       — Я... я не могу... — выдохнула она. Голос чужой, тонкий. Ноги подкосились.       Она не упала — успела схватиться за край стола. Повисла на нём, сжимая пальцами столешницу, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках, в глазах, в кончиках пальцев.       Мэйкар вскочил. Шагнул к ней, протянул руку, но не тронул — замер в полушаге.       — Дочка? — голос у него дрогнул. — Что с тобой?       Она смотрела на свои руки, вцепившиеся в стол, и не узнавала их. Всё тело трясло, зубы стучали, хотя в кабинете было тепло. Перед глазами плыли круги.       — Рейна, сядь, — Мэйкар подвинул ей кресло, взял за плечи, усадил почти насильно. — Дыши.       Она дышала. Маленькими, частыми глотками, как рыба, выброшенная на берег.       — Я... я не... — выдохнула она.       И замолчала.       Потому что не знала, что ответить.       Мэйкар смотрел на неё, и в глазах у него было что-то, чего Рейна никогда раньше не видела. Растерянность? Страх? Она не могла разобрать — перед глазами всё ещё плыло, сердце колотилось где-то в горле, не желая успокаиваться.       — Тише, — сказал он. Голос низкий, глухой, но в нём не было привычной жёсткости.       Мэйкар опустился перед ней на корточки. Редкость. Он почти никогда не садился так — на уровень с детьми, снизу вверх. Сейчас смотрел ей в лицо, и морщины вокруг его глаз стали глубже.       — Забудь, — сказал он. — Забудь, что я спросил. Рейна моргнула. Слёзы снова потекли — она даже не заметила, когда.       — Я не должен был, — продолжил Мэйкар. Провёл рукой по лицу, устало, тяжело. — Не сейчас. После всего... ты не в себе, я не в себе.       Он поднялся. Подошёл к столу, опёрся о край, спиной к ней.       — Мы поговорим потом, — сказал он в стену. — Когда ты... когда оба будете готовы. Сейчас не до этого.       Рейна молчала. Смотрела на его спину, на широкие плечи, которые всегда казались ей такими надёжными, а сейчас выглядели просто усталыми.       — И ещё, — Мэйкар обернулся. — Про наказание. С завтрашнего дня можешь ходить свободно. В сад, к братьям, куда хочешь. Только ночевать в своей комнате.       Рейна подняла на него глаза.       — Почему?       Мэйкар усмехнулся — горько, без веселья.       — Потому что я устал запирать вас. Потому что это не помогает. — он махнул рукой. — Иди уже. Отдохни.       Рейна встала. Ноги дрожали, но держали. Она сделала шаг к двери, остановилась.       — Спасибо, отец.

***

      Рейна сидела под старым дубом в дальнем углу сада, прислонившись спиной к шершавому стволу. Колени подтянуты к груди, на коленях — раскрытая книга, которую она даже не видела последние полчаса. Страницы шевелил ветер, но она не поправляла.       Рядом, в траве, валялось надкушенное яблоко. Она откусила всего два раза — кислое попалось, свело скулы, и она забросила его. Жаль. Хорошие яблоки в этом году редкость.       В саду было тихо. Где-то вдалеке ветер шелестел листвой, солнце пробивалось сквозь ветки, рисовало на страницах книги золотые пятна. Мирно. Спокойно.       Рейна не замечала ничего.       Мысли крутились вокруг одного. Одного разговора. Одного вопроса, который отец задал ей в кабинете.       "Он просил твоей руки несколько лет назад."       Эйрион. Просил. Её руки.       Она закрыла книгу, отложила в сторону. Обхватила колени руками, уткнулась подбородком, уставилась в траву.       Воспоминание пришло само — тёплое, острое, почти болезненное.       Ей было лет девять. Мама рожала Эйгона. Рейна помнила крики — они доносились из спальни, проходили сквозь стены, сквозь камень. Она сидела в коридоре, прижимая колени к груди, и плакала. Боялась. Мама кричала так страшно, так долго.       А потом пришёл Эйрион.       Он не спрашивал. Просто взял за руку, поднял, увёл за собой. Прочь от страшных звуков, прочь от двери, за которой что-то происходило. Она упиралась сначала — хотела остаться, хотела знать, что с мамой. Но он не отпускал. Усадил на кровать. Сел рядом.       — Не слушай, — сказал он тогда. Голос у него был спокойный, ровный. Не по годам взрослый. — С ней всё будет хорошо. Так всегда бывает.       Рейна всхлипнула, вытерла нос рукавом.       — Откуда ты знаешь?       — Знаю, — он пожал плечами. Посмотрел на неё — долго, пристально. — Ты не пойдёшь туда. Не сейчас.       — Почему?       Эйрион молчал какое-то время. Смотрел на неё.       — Потому что, — сказал он наконец. — Когда мы станем взрослыми, я женюсь на тебе. И у нас будут дети.       Рейна замерла. Перестала плакать, перестала шмыгать носом — просто замерла и смотрела на него.       — Что?       — Дети, — повторил он спокойно. — Два. Если родится мальчик сразу — один.       — Почему один? — спросила она.       — Потому что я не хочу потерять тебя при родах, — ответил он. Будто это было самое очевидное в мире. — Мама кричит уже десять часов. Я не хочу, чтобы ты кричала так.       Рейна смотрела на него. На его серьёзное лицо, на сжатые губы, на глаза, в которых не было ни капли детской игры.       — Ты родишь мне моих наследников, — продолжал он. — А я буду обучать их всему.       — Но... — она не знала, что сказать. — Я не хочу...       — Хочешь, — перебил он. — Ты просто ещё не знаешь.       И он не пустил её к маме. Весь вечер просидел с ней в комнате, читал вслух какую-то книгу, рассказывал истории. А когда пришла служанка и сказала, что всё кончилось хорошо, родился мальчик, Рейна хотела бежать. Но Эйрион схватил её за руку.       — Завтра, — сказал он. — Сегодня она устала. Не мешай.       Рейна осталась.       И только много позже поняла: он не хотел, чтобы она видела. Не хотел, чтобы она знала, через что проходят женщины. Чтобы не боялась. Чтобы, когда придёт её время, она помнила только его слова, а не мамины крики.       Даже тогда, мальчишкой, он считал её своей.       Рейна подняла голову, посмотрела в небо. Солнце слепило, щипало глаза.       Он просил её руки. Этот идиот всегда был серьёзен насчёт детей и брака.       А она даже не знала.       Мысли снова потекли, понеслись, закружились. Она вспомнила его лицо прошлой ночью — когда он смотрел на неё сверху вниз, когда шептал на валирийском...       Рейна откусила ещё кусок яблока. Кислятина. Снова свело скулы.       Она всё равно прожевала и проглотила.