Часть 4
8 февраля 2026 г., 17:37
Глава 4. Трещины на фарфоре
Внизу, на кухне, атмосфера была натянутой, как струна скрипки, готовая вот-вот лопнуть. Джинни сидела за столом, гипнотизируя остывший кофе, а Гарри мерил шагами пространство от камина до кладовой.
— Ты слишком легко это принял, — нарушила молчание Джинни. Её голос был ровным, но в нем слышалось напряжение.
Гарри остановился, снял очки и устало потер переносицу.
— Гобелен принял её, Джин. Ты сама видела. Магия крови не лжет.
— Магию можно обмануть, — возразила она. — Темную магию — особенно. Гарри, подумай логически. Сириус? Ребенок? Где она была все это время? Почему он молчал? Мы жили здесь месяцами, мы перерыли каждую бумажку в доме. Ни единого намека, ни одного черновика письма!
— Он был в бегах! — воскликнул Гарри, и в его голосе прорезалась та самая горячность, которая появлялась всегда, когда речь заходила о Сириусе. — Он скрывался в пещерах, питался крысами! Может, он встретил её мать тогда? Или раньше? Он хотел защитить её. Ты видела её глаза? Это глаза Блэков. Это глаза Сириуса.
— Это глаза человека, который видел слишком много дерьма для тринадцати лет, — жестко сказала Джинни. — Она меня пугает, Гарри. В ней есть что-то... злое. То, как она разговаривала с Кикимером. То, как она смотрит на меня.
— Она травмирована! — Гарри подошел к столу и ударил ладонью по столешнице. — Она потеряла мать. Она росла в изоляции, зная, что её отца считают массовым убийцей. Конечно, она не будет вести себя как обычный ребенок! Ей нужны дом и семья.
Джинни посмотрела на него долгим, грустным взглядом.
— Ты видишь в ней не ребенка, Гарри. Ты видишь в ней шанс вернуть Сириуса. Ты пытаешься искупить свою вину перед ним через неё.
Гарри отвернулся. Слова Джинни попали в цель, но признать это вслух он не мог.
— Она останется здесь, — твердо сказал он. — Я — глава этого дома. Я — её крестный, пусть и не официальный. Я не выгоню дочь Сириуса на улицу в канун Рождества.
Джинни вздохнула и встала.
— Хорошо. Она останется. Но я буду за ней следить. И если мои подозрения подтвердятся... если она хоть пальцем тронет тебя или кого-то из наших... я сама выставлю её за дверь, Гарри. И мне плевать, чья она дочь.
Ужин прошел в тягостном молчании. Вальбурга спустилась к столу переодетая: Кикимер, проявив чудеса оперативности, где-то откопал старое, но добротное платье темно-синего бархата, которое, вероятно, принадлежало Нарциссе или Андромеде в детстве. Оно сидело на ней идеально, придавая ей вид маленькой фарфоровой куклы из викторианского ужастика.
Она ела аккуратно, пользуясь ножом и вилкой с аристократической выверенностью, которая странно смотрелась на фоне простых манер Гарри и Джинни.
— Как тебе комната? — спросил Гарри, пытаясь разрядить обстановку.
— Приемлемо, — коротко ответила она, не поднимая глаз от тарелки. — Кикимер старается. Он хороший слуга. Редкость в наши дни.
— Он старый ворчун, — усмехнулся Гарри. — Но он предан семье.
— Именно, — она подняла на него взгляд. — Семье. А не прохожим.
Джинни громко опустила вилку на тарелку.
— Мы не прохожие, Вальбурга. Гарри унаследовал этот дом. Сириус оставил его ему.
Девочка медленно перевела взгляд на Джинни.
— Оставил? Или у него не было выбора, потому что он думал, что я мертва? — в её голосе прозвучала детская обида, но за ней скрывался яд. — Папа любил Гарри, я знаю. Мама говорила, он много писал о «мальчике, который выжил». О герое. Но разве справедливо, что герой получает все — дом, славу, деньги, — а родная дочь вынуждена скитаться по маггловским дырам?
Гарри почувствовал, как краска стыда заливает лицо.
— Я... я никогда не хотел забирать то, что принадлежит тебе, — быстро сказал он. — Все, что здесь есть — твое. Гринготтс, дом... Мы все оформим. Я просто хранил это.
— Гарри! — предостерегающе воскликнула Джинни.
— Нет, Джин, она права, — Гарри смотрел на девочку с болью. — Это наследство Блэков. Я Поттер. Мне не нужны золото Сириуса и этот дом.
Вальбурга склонила голову набок, изучая его. В её черных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с презрением. «Какой же ты идиот, Поттер, — подумала она. — Святой, благородный идиот. Я отберу у тебя все, а ты еще и спасибо скажешь».
— Я не хочу денег, — сказала она вслух, и её голос дрогнул, имитируя подступающие слезы. — Мне не нужны галеоны, Гарри. Я просто хотела... увидеть место, где папа вырос. Узнать, каким он был. Мама говорила, он был бунтарем.
— Он был лучшим человеком, которого я знал, — тихо сказал Гарри.
— Расскажи мне о нем, — попросила она. — Пожалуйста. После ужина.
И Гарри, конечно же, согласился. Он провел весь вечер в гостиной, рассказывая этой странной, пугающей девочке о Мародерах, о Хогвартсе, о том, как Сириус сбежал из Азкабана на гиппогрифе. Он говорил и говорил, словно пытаясь выговорить всю ту боль, что копилась в нем годами.
Вальбурга слушала внимательно. Она сидела у ног Гарри на ковре, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Иногда она задавала вопросы — точные, бьющие в самое больное место.
— А почему ты не проверил его зеркало? — А почему ты не учил окклюменцию, как он просил? — А правда, что ты винишь себя в его смерти?
Каждый вопрос был как маленький укол иглой, но Гарри принимал их. Он чувствовал, что заслужил эту боль.
Джинни сидела в кресле поодаль, делая вид, что читает «Ежедневный Пророк», но не перевернула ни одной страницы. Она видела, что происходит. Она видела, как эта девочка методично, слой за слоем, вскрывает старые раны Гарри, заставляя их кровоточить заново. Она видела, как Гарри становится все более уязвимым, все более зависимым от одобрения этого ребенка.
Когда часы пробили полночь, Вальбурга зевнула — деликатно, прикрыв рот ладошкой.
— Я хочу спать, — сказала она. — Спасибо за рассказ, Гарри. Ты... ты хороший крестный. Наверное.
Гарри улыбнулся — устало, но искренне.
— Спокойной ночи, Вальбурга.
Она поднялась, подошла к нему и, привстав на цыпочки, неловко чмокнула его в щеку. Её губы были холодными, как лед.
— Спокойной ночи, папа... ой, то есть Гарри, — она испуганно прикрыла рот рукой, словно оговорилась, и быстро выбежала из комнаты.
Гарри застыл, трогая щеку. В его глазах стояли слезы.
— Ты слышала? — прошептал он.
Джинни отшвырнула газету.
— Слышала, — холодно сказала она. — И это был самый дешевый спектакль, который я видела в своей жизни. Она манипулирует тобой, Гарри. Очнись!
— Ты просто ревнуешь, — устало бросил он, вставая. — Пойдем спать, Джин. Я не хочу ссориться.
Джинни посмотрела на него с горечью.
— Я не ревную, Гарри. Я боюсь. Боюсь, что ты впускаешь в наш дом тьму, которую мы не сможем контролировать.
Но Гарри уже поднимался по лестнице, окрыленный тем, что впервые за три года кто-то назвал его тем словом, о котором он тайно мечтал.
На верхней площадке, скрытая тенью портьеры, стояла Беллатриса. Она слышала их разговор. Услышав шаги Гарри, она бесшумно скользнула в свою комнату.
Оказавшись за закрытой дверью, она прислонилась к ней спиной и начала смеяться. Это был тихий, безумный смех, от которого тряслись плечи.
— «Папа», — передразнила она сама себя, кривя рот в гримасе отвращения. — Мерзкий полукровка. Как же легко ты покупаешься на сантименты.
Она подошла к клетке, где сидел её новый филин — подарок «любящего крестного», который уже ждал её в комнате (Кикимер постарался намекнуть Поттеру). Черный, с горящими желтыми глазами.
— Скоро, Мерлин, — прошептала она птице, просовывая палец сквозь прутья. Филин ласково ущипнул её. — Скоро мы устроим им настоящее Рождество. Кровавое Рождество. Но сначала... сначала нужно убрать рыжую помеху. Она слишком умна для своего блага.
Беллатриса достала из кармана маленький флакончик с мутной зеленоватой жидкостью — остатки её запасов. «Жидкий гоблин». Не смертельно, но крайне унизительно. Идеально для начала.
— Завтра, — прошептала она. — Завтра мы начнем игру.
