Инструмент кризиса

Повозка подпрыгивала на кочках, несмотря на все старания возницы. Каждый толчок отзывался в Боромире тупой, разрывающей волной. Трамадол отступал, как отлив, обнажая дно из раскалённой гальки, битого стекла и ржавых гвоздей. Боль была не одной точкой. Она была всем. Она пульсировала в висках в такт стуку колёс, сжимала горло, выворачивала желудок. Он застонал — низко, неосознанно, как раненый зверь. Глаза открылись, но мир не вернулся в фокус. Было только мутное небо, колыхающиеся ветки над головой и её лицо, склонившееся над ним. Озарённое каким-то странным, отражённым светом. — Тихо, — сказал её голос. Он звучал не близко, а как будто из-за толстого стекла. — Не дёргайся. Ты на повозке. Мы едем в лагерь рохиррим. Рохиррим. Слово пробилось сквозь боль. Чужая речь. Чужая земля. Инстинкт заставил его попытаться подняться на локте, найти меч. Мгновенная, сокрушительная вспышка белого огня в груди заставила его обмякнуть с тихим, захлёбывающимся выдохом. В глазах потемнело. — Я же сказала — не дёргайся, — повторила она, и в её тоне появилась сталь. Не забота. Приказ. Её руки прижали его здоровое плечо к ложу из плащей. — Твои рёбра и лёгкое сейчас будут кричать. Держись. Он не хотел держаться. Он хотел, чтобы это прекратилось. Боль была хуже любого врага, потому что от неё нельзя было отбиться. Она была внутри. Она пожирала его волю, его гордость, саму его суть. Из его горла вырвался ещё один стон, на этот раз пропитанный яростью и отчаянием. — Знаю, — сказала она, и странно, но в её словах не было сочувствия. Было понимание. Как будто она видела не просто боль, а его личную войну с ней. — Сейчас помогу. Но нужно, чтобы ты был неподвижен. Слово дашь, бульдозер? Или связать придётся? Он попытался сфокусироваться на её лице. Увидел усталость, въевшуюся в черты грязь, и абсолютную, ледяную собранность в глазах. Она не боялась его. Не презирала его слабость. Она работала. И в этом был какой-то чудовищный покой. — Даю, — просипел он, и даже это слово было победой. — Хорошо. Она что-то достала. Блеснуло стекло. Маленькая, хрупкая ампула. Его взгляд, затуманенный болью, зацепился за неё, как утопающий за соломинку. Она ловким, привычным движением вскрыла ампулу, набрала жидкость в шприц. Воздух был вытеснен каплей, упавшей ему на руку, прохладной и ничтожной. — Правая рука, — сказала она, уже находя вену, не спрашивая разрешения. Её прикосновение было быстрым, безжалостно-точным. Игла вошла с лёгким уколом, ничто по сравнению с адом в груди. И тогда случилось ничто. Не сон. Не забвение. Боль не исчезла. Она отдалилась. Как будто его вытащили из котла с кипящим маслом и поставили рядом, позволяя чувствовать жар, но не обжигающее пламя. Дыхание, которое было прерывистой пыткой, стало глубже, ровнее. Мускулы, скованные судорогой, обмякли. Мир перестал дрожать и расплываться. Он просто был. Он лежал, глядя в небо, и чувствовал, как холодок лекарства растекается по вене, а за ним — благословенная, химическая тишина. Ярость угасла, оставив после себя лишь смущение и тяжёлую, неподъёмную усталость. — Что... это? — спросил он, и голос его звучал уже почти нормально, только хрипло. — Обезболивающее, — коротко ответила Сашка, убирая шприц. — Действует часов шесть. Потом снова будет плохо. Так что цени тишину. — Эльфийское? — Нет. Моё. Он повернул голову, чтобы посмотреть на неё. Она сидела, прислонившись к борту повозки, и смотрела куда-то вдаль, на мелькающий лес. В её руке, расслабленно лежащей на колене, он увидел вторую ампулу. Она перекатывала её между пальцами, и стекло ловило свет, сверкая холодными, крошечными зарницами. Этот простой жест сказал ему больше любых слов. У неё была власть. Не магическая. Не воинская. Лекарская. У неё был ключ от его мучений. Один — про запас. Она контролировала не только его рану. Она контролировала его способность эту рану терпеть. Он должен был чувствовать унижение. Но вместо этого он почувствовал... странное доверие. Она не давала ему умереть. И не давала сойти с ума от боли. Она тратила свои драгоценные запасы на него. Почему? — Спасибо, — выдавил он, и слова эти дались ему тяжелее, чем удар мечом. — Не благодари, — она даже не взглянула на него, продолжая смотреть вдаль. — Это не подарок. Это — инвестиция. Мне нужен ты живой и, по возможности, вменяемый. Чтобы когда эти всадники начнут задавать неудобные вопросы, у меня был хоть один союзник, который понимает, что такое осада и долг. А не только эльфы, гномы и хоббиты с их трубками и пирогами. Он усмехнулся — или это было похоже на усмешку. Горькую, но понятную. — Значит, я всё ещё "стратегический ресурс"? — Единственный и неповторимый, — кивнула она, наконец глянув на него. И в её глазах мелькнуло что-то знакомое — не насмешка, а тот самый вызов, который он видел в Лориэне. — Так что не разбазаривай себя. Мой запас... ограничен. Она снова посмотрела на ампулу в своей руке, потом спрятала её в сумку. Жест был красноречивее любой речи: "Я решаю, когда и сколько. Ты — терпишь и слушаешься". Боромир закрыл глаза. Боль была далеко, за толстым, прочным стеклом лекарства. А над ним скрипела повозка, шумел лес, и его везли в лагерь чужих всадников. И единственной нитью, связывающей его с реальностью, в которой он ещё мог что-то контролировать, была эта странная, строптивая женщина с руками, пахнущими кровью и эльфийскими снадобьями, и со взглядом, который видел в нём не наследника, не героя, а проблемного пациента с боевым потенциалом. И, Моргот побери, в этом было больше честности, чем во всех речах о долге и славе, которые он слышал за свою жизнь. Он сделал глубокий, почти безболезненный вдох и позволил повозке укачивать себя, погружаяв эту новую, непредсказуемую тьму. Через несколько дыханий его тело окончательно обмякло, погрузившись в тяжёлый, неестественный сон, наведённый трамадолом. Напряжение спало с лица, оставив только бледность и глубокие тени под глазами. Он выглядел не героем, не упрямцем. Просто человеком. Очень уставшим. И очень раненым. И только тогда, когда его дыхание стало ровным и глубоким, дрожь наконец пробралась к Сашке. Сначала это была лёгкая дрожь в кончиках пальцев, лежащих на его запястье, где она всё ещё автоматически проверяла пульс. Потом она пробралась выше, к локтям, заставив её судорожно сжать кулаки, чтобы остановить. Но остановить не получилось. Дрожь пошла внутрь, в самое нутро, где всё это время сжатый в тугой комок страх и напряжение начали размораживаться. Она отдернула руку, боясь разбудить его случайным движением, и вжалась спиной в жёсткие доски борта повозки. Слёз не было. Их, казалось, выжгло дотла адреналином и яростью. Была только эта физическая, животная реакция — мелкая, неконтролируемая дрожь, от которой стучали зубы. Перед глазами поплыли картинки: красное на сером камне, хруст рёбер под пальцами, пузырящаяся кровь на его губах, его дикий, обезумевший от боли взгляд. "Жив, — тупо повторяла она про себя, как мантру, глядя, как его грудь поднимается и опускается. — Жив. Стабилен. Шов цел. Дыхание чистое. Жив". Но разум отказывался успокаиваться. Она вдруг осознала, что её собственная рубаха прилипла к телу — не от речной воды, а от холодного, липкого пота. Запах крови, смешанный с запахом эльфийской воды и лекарств, стоял вокруг неё невыносимым смрадом. Ей стало дурно. Она резко наклонилась вперед, свесив голову между колен, и сделала несколько глубоких, судорожных вдохов, пытаясь прогнать тошноту. Воздух пах лошадьми, сырой землёй и дымом — кто-то из всадников впереди курил трубку. Простой, живой запах. Он немного вернул её в реальность. Рядом тихо зашуршало. Она подняла голову. На противоположном борту повозки устроился Сэм. Он молча протянул ей свою походную фляжку. — Вода, мисс, — сказал он просто. — Не эльфийская, простая. И... бутерброд. Лембас, правда, но я между двумя кусочками жареного сала положил. Для соли, понимаете ли. Она посмотрела на его круглое, озабоченное лицо, на его практичные, чумазые руки. И что-то в ней надломилось. Не сломалось — просто сдалось. Она взяла фляжку, отпила большой глоток тёплой, невкусной воды. Потом взяла бутерброд. Руки дрожали так, что крошки сыпались на плащ Боромира, но она откусила. Жирное сало, безвкусный хлеб. Это было невыразимо прекрасно. Это была нормальность. Еда. Забота. — Спасибо, Сэм, — прошептала она, и голос сорвался. — Да ничего, — смущённо пробормотал хоббит. — Вы же за ним смотрели. Кто ж за вами посмотрит? — Он покраснел и отвернулся, делая вид, что разглядывает лес. Сашка доела бутерброд, запила водой. Дрожь понемногу стихала, сменяясь ватной, всепоглощающей усталостью. Она вытерла рот тыльной стороной ладони и снова посмотрела на Боромира. На его спокойное, отстранённое лицо. Без его яростного, оценивающего взгляда она позволила себе слабость. Осторожно, почти не дыша, она поправила сбившийся плащ у него под головой. Провела тыльной стороной пальцев по его щеке, смахивая несуществующую пыль. Кожа была горячей, но уже не лихорадочной. "Идиот, — подумала она беззлобно. — Большой, неповоротливый, упрямый идиот. Зачем ты встал? Зачем подставился?" Но она знала ответ. И в этом знании была та самая, проклятая связь, которая теперь намертво привязывала её к нему. Он был тем, кто отдавал себя, чтобы другие жили. А она была тем, кто цеплялся за жизнь, чтобы другие не умирали. Они были противоположностями, которые в какой-то чудовищной точке сошлись. Она вздохнула, откинулась назад и закрыла глаза. В ушах ещё стоял звон от криков и свиста стрел, но поверх него теперь накатывало другое — мерный скрип повозки, фырканье лошадей, тихий разговор всадников. И его ровное дыхание рядом. Лагерь рохиррим оказался не скоплением палаток, а умело выбранной позицией в неглубоком овраге, прикрытом с трёх сторон скалами и частоколом из заострённых кольев. Костры развели маленькие, дымные, чтобы не демаскировать. В воздухе пахло жареным мясом, дымом, лошадьми и усталостью. Боромира бережно перенесли в небольшую пещерку у основания скалы — естественный навес, который всадники дополнили натянутыми плащами. Здесь было сухо, относительно тепло и защищённо. Сашка, наскоро умывшись ледяной водой из походного ручья, сразу занялась им: проверила дренаж, пульс, заменила наружную повязку на чистую. Прикинула, что запаса нормальных бинтов хватит на еще две три перевязки, а дальше придется искать тряпки и кипятить. Рана выглядела... невероятно. Даже для неё. Края уже не просто стянуты — они срастались, розовая, молодая ткань наползала на линию шва. Эльфийские нити будто растворялись, становясь частью тела. Это была магия, но магия, подчинявшаяся логике биологии, и от этого она казалась ещё более жуткой и прекрасной. Она как раз закрепляла последнюю полоску ткани, когда за её спиной раздался твёрдый, чёткий шаг. Не Арагорна, не Леголаса. Этого шага она ещё не слышала, но знала, кому он принадлежит. — Лекарь. Она не обернулась, закончив узел. Потом медленно поднялась, отряхнула колени и повернулась к нему. Эомер стоял в проёме, заслоняя собой вечерний свет. Он снял шлем, и его светлые волосы были тёмными от пота и пыли. На его лице не было ни дружелюбия, ни открытой враждебности. Была оценка. Как смотрят на неизвестное оружие или на незнакомую лошадь. — Маршал, — кивнула она. Её голос звучал ровно, устало, но без подобострастия. — Твой подопечный? — Спит. Состояние стабильное. Лихорадки нет, нагноения нет. Завтра, если не будет осложнений, сможет сидеть и, возможно, есть сам. Драться — нет. Эомер усмехнулся одним уголком губ. Кратко, без юмора. — Драться — нет. Прямо как доклад командиру. Ты служила? В каких гарнизонах? Вопрос был ловушкой. Простой и эффективной. Кто ты, откуда у тебя такие навыки и такая холодная голова? Сашка почувствовала, как внутренний таракан вползает на свой наблюдательный пост, но она его игнорировала. — Не в тех, где носят плащи и ездят на лошадях, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Мои гарнизоны были из бетона и стали. И раны там были такие же. Рваные, грязные, со сломанными костями. Разница только в том, что выздоравливали медленнее. И не было эльфийских снадобий. Она слегка кивнула на свою серую сумку и рюкзак, лежащие рядом. Намёк был прозрачен: "У меня есть волшебные штучки, но базовые навыки — мои собственные. И они не отсюда". Эомер понял. Он не стал копать глубже в бетон и сталь. Война рождала странных людей. Беженцев из потерпевших крушение королевств, наёмников с диких земель. Её происхождение его волновало меньше, чем её полезность и мотивы. — Серый маг и его молчаливый спутник рассказали мне кое-что, — сказал Эомер, переходя к сути. Его голос понизился, стал доверительным, но в этом доверии была сталь. — Про тени с севера. Про Изенгард. Они говорят, что вы — часть большой игры. И что орки охотились не просто за путниками. Они говорят, что вы важны. — Они говорят правду, — просто сказала Сашка. Врать сейчас было бесполезно и опасно. — Почему? Она вздохнула, потёрла переносицу. Усталость давила на плечи тяжёлым плащом. — Потому что у нас есть то, чего хочет Саруман. И, возможно, тот, кто стоит за ним. Не золото, не карты. Знание. Или... инструмент. — Она посмотрела на спящего Боромира. — Он... сын Наместника Гондора. Его гибель или плен были бы ударом по всей южной защите. Разве это не причина? Эомер внимательно посмотрел на Боромира, потом на неё. — Сын Денетора... Да, я вижу черты. И одежда гондорская. — Он помолчал. — А ты? Кем ты приходишься сыну Наместника? Его оруженосцем не назовёшь. Служанкой?.. — Его врачом, лекарем, — резко оборвала она. — И его... смотрителем. Чтобы он не совершил чего-нибудь героически-идиотского раньше времени. Как сегодня. В её голосе прозвучала такая знакомая, такая живая досада, что Эомер снова усмехнулся, на этот раз почти по-человечески. — Понимаю. С такими... особами бывает непросто. У меня тоже есть дядя, который любит бросаться на рожон. — На его лице на миг мелькнула тень — горькая, быстрая. — Ты хорошо сработала сегодня. Не многие, увидев такую рану, сохраняют хладнокровие. — Это моя работа, — сказала Сашка, и вдруг её прорвало. Не истерика, а усталая откровенность. — Видеть плоть, кровь, кости. И чинить их. Всё остальное — политика, долг, власть — это не моё. Моё — вот это. — Она ткнула пальцем в сторону повязки. — Чтобы человек не умер от глупости или от стрелы. Всё. Эомер смотрел на неё долго и пристально. Потом медленно кивнул. — Честно. В войне и такое нужно. Обещаю, пока вы под моей защитой, никто не помешает тебе делать твою работу. Но... — он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, но твёрже, — если твои спутники скрывают что-то, что может навлечь беду на моих людей или на Рохан, я это узнаю. И тогда мое гостеприимство закончится. Понятно? Она встретила его взгляд без колебаний. — Понятно. И я узнаю об угрозе, я скажу тебе. Чтобы ты мог их защитить. Или увести. Как маршал. Эомер оценивающе кивнул. Ему такой подход был понятен. — Договорились. Отдохни, лекарь. Ты выглядишь, будто тебя саму протащили через Мглистые горы. И... спасибо за прямоту. Он развернулся и ушёл, его шаги быстро затихли в шуме лагеря. "Ну что ж", — подумала она, закрывая глаза. — "Добавим в протокол пункт: Взаимодействие с местными военными властями. Следующий пункт, пожалуй, Объяснение Фродо, почему мы теперь гости у людей, которых в книге вообще тут не было". О, господи... Сашка опустилась на колени рядом с Боромиром, прислонившись лбом к прохладному камню стены. Переговоры прошли. На время. Но цена была ясна: они стали заложниками гостеприимства Рохана. И в любой момент баланс мог рухнуть. Она посмотрела на его спокойное лицо. "Слышал, сын Наместника? Теперь мы ещё и дипломатический актив. И стратегический. И господи, как же ты мне надоел. Как котёнок, который упорно лезет к горячей плите. Только у котёнка хотя бы инстинкт, а у тебя тупое упрямство бульдозера. Черт, да ты даже не понимаешь, что меня так бесит. Ты принимаешь мою работу как данность. Нет, хуже, как досадную помеху своему тупому суицидальному героизму. Как вбить в твою пустую голову, что героизм не в красивой смерти, а в тяжёлом ежедневном труде! Проклятие, если бы у меня была власть над этим! Над этой упертостью, если бы я своей волей могла обратить её в эффективность..." Стоп. Сашка замерла, коснувшись виска. Это не её мысли. Вернее её, но неправильные, кривые. Гипер-контроль, доведённый до высшей отвратительной точки - желания абсолютной подавляющей власти над живым человеком. Это... Это Кольцо? Это его мерзкий голос сплелся с её собственным? "Вот ведь зараза радиактивная! " - зло подумала она, нервно потирая пальцы, - "надо срочно проверить хоббитов. И поговорить с Гендальфом. Если оно даже до меня дотянулось, как оно вскипятит мозг лагерю, где полно здоровых мужиков. И ему, когда он максимально уязвим". Вечерний лагерь жил своей жизнью. У костров перевязывали раны, чистили сбрую, тихо переговаривались. И сразу, как маячки, она увидела их — четыре небольшие, притихшие фигурки, сгрудившиеся у самого маленького и жаркого костра. Пиппин что-то пытался раздуть, но больше закашлялся дымом. Мерри молча подкладывал хворост. Сэм сидел, обхватив колени, и смотрел в огонь, а Фродо... Фродо просто сидел, отстранённый, будто обёрнутый в невидимый плащ одиночества. Она подошла и опустилась на корточки рядом с ними, вне круга тепла, но в круге их тишины. — Эй, — сказала она тихо. Пиппин вздрогнул. Мерри поднял на неё глаза — в них читалось такое облегчение от увиденного знакомого лица, что у Сашки ёкнуло сердце. — Александра! — выдохнул он. — Как... как он? — Спит. Всё в порядке, шов чистый. Выздоравливает быстрее, чем должен. Она посмотрела по очереди на каждого. — А как вы? — спросила она, и в её голосе не было привычной стальности. Была просто усталая тревога. — Вы же там... Вы видели это всё. Я даже не спросила. Сэм мотнул головой, не отрывая взгляда от огня. — Ничего, мисс. Мы... держались. Пока вы с ним... Он не договорил. Пиппин, наконец, нашёл голос, и он был тонким, сдавленным: — Они такие... быстрые были. И глаза пустые. Как у мёртвой рыбы. Только зубы. Я... я вот свой нож так и не вынул. Забыл. В его голосе не было самоуничижения, только констатация жуткого факта собственного ступора. Мерри обнял его за плечи. — Я тоже. Задыхался и думал только: "Вот сейчас". Каждый раз: "Вот сейчас". А потом стрела просвистела... Сашка кивнула. Не в знак согласия, а в знак того, что слышит. Знает. Понимает этот паралич ужаса, который не описать в балладах. — Первый раз, когда смерть так близко и так много — это всегда так, — сказала она ровно. — Тело отказывается слушаться. Мозг кричит. Это не трусость. Это... инструкция, которая ломается. Вы всё сделали правильно — вы не разбежались, вы не закричали. Вы дали нам возможность его прикрыть. Спасибо. Это была не совсем правда, но это была необходимая правда. Им нужна была не оценка их "боевой эффективности", а разрешение не чувствовать себя бесполезным грузом. Потом её взгляд упал на Фродо. Он медленно поднял голову. Его глаза были огромными, тёмными, и в них плавало отражение костра, будто где-то очень глубоко внутри тоже горел огонь. — Фродо? — тихо позвала она. Он вздрогнул, словно её окликнули из другого измерения. — Я... я рад, что Боромир выжил, — сказал он механически. Его пальцы бессознательно потянулись к груди, к скрытой под рубахой цепочке, но он резко остановил их, сжав в кулак. — Это хорошо. Нам нужна его сила. В его голосе не было тепла. Была только холодная, отчаянная калькуляция. Кольцо работало. Оно сжимало его, изолировало, заставляло видеть в друзьях лишь "силу", "полезность", "угрозу". Сашка почувствовала ледяную тревогу, острую, как игла. Она встала. — Отдохните, — сказала хоббитам. — Ешьте. Спите. Вы в безопасности. Пока. Она сделала шаг, чтобы уйти, но её взгляд снова зацепился за Фродо. Он сидел, смотря в огонь, но взгляд его был пустым, направленным не на пламя, а сквозь него, в какую-то внутреннюю, ужасную пустоту. Это был не отдых. Это был паралич. Она не могла просто оставить его так. Даже если это было выше её компетенции. Даже если это было опасно. Врач в ней восставал против этого видимого оцепенения. Она повернулась и, вместо того чтобы уйти, села рядом с ним, не напротив, а чуть сбоку, чтобы не быть прямо в поле его затуманенного зрения. — Фродо, — сказала она снова, тихо, но твёрдо. — Послушай меня на секунду. Не как хранитель. Как... пациент. У меня к тебе вопрос по симптомам. Это странное, сухое обращение, похожее на опрос в приёмном покое, заставило его веки дрогнуть. Его взгляд медленно, с усилием, переместился с огня на её лицо. — Сим... птомы? — переспросил он, и в его голосе была растерянность. — Да. Вот ты сидишь у костра. Опиши, что чувствуешь. Не про опасность или долг. Про физические ощущения. Ноги затекли? В горле пересохло? В груди тяжесть, как будто камень лежит? Или, наоборот, пустота? Он уставился на неё, будто она говорила на неизвестном языке. — Я... не понимаю. — Попробуй. Это важно. Для диагноза. — Она говорила своим самым будничным, протокольным тоном. — Например, мои ноги в новых ботинках немного ноют, потому что мышцам непривычно. А в желудке — лёгкая тошнота от голода, но есть не хочется. Это два симптома. Усталости и стресса. Твои какие? Она вовлекала его не в разговор о душе, а в инвентаризацию тела. Это была территория, которую Кольцо, возможно, ещё не до конца захватило. Физиология. Боль. Дискомфорт. Фродо медленно моргнул. Потом его взгляд упал на свои собственные руки, сжатые в коленях. — Пальцы... холодные, — прошептал он наконец. — Даже у огня. И в висках... стучит. Тихо. Но постоянно. — Хорошо, — кивнула Сашка, как будто он назвал температуру. — Холод в конечностях — спазм сосудов, реакция на стресс. Шум в висках — давление или адреналин. Спасибо. Это полезные данные. Она помолчала, давая этим простым, медицинским терминам повиснуть в воздухе. Превратить его ужас в набор диагнозов. Обезличить, нормализовать. Не "на тебя влияет ужасная магия", а "у тебя реакция на стресс, со мной бывало". — Знаешь, что в таких случаях иногда помогает? — сказала она уже чуть мягче. — Не думать о большом. О Кольце, о Мордоре, о конце света. А сосредоточиться на чём-то одном, маленьком и абсолютно реальном. Вот. — Она протянула ему кусок лембаса, который ей торопливо подсунул Сэм. — Сконцентрируйся на его вкусе. Только на вкусе. Ни на чём больше. Попробуй. И скажи, сладкий он или пресный? Зернистый или гладкий? Фродо взял лембас машинально. Посмотрел на него, потом на неё. В его глазах мелькнула тень прежнего, любопытного хоббита. — Я... я, наверное, не смогу... — Не наверное. Просто сделай. Как упражнение. Как перевязку раны. Шаг за шагом. Он неуверенно отломил крошечный кусочек, положил в рот. Долго жевал. — Он... он почти безвкусный сначала, — пробормотал он. — А потом... как орехи. И мёд. Очень далёкий. — Орехи и далёкий мёд, — повторила Сашка, записывая это в уме. — Хорошо. Значит, рецепторы работают. Мозг получает сигналы, кроме сигналов тревоги. Это уже что-то. Она видела, как камень в его груди чуть сдвинулся. Он не расслабился. Но он вышел из полного ступора. Он выполнял простую, конкретную задачу. Это был крошечный плацдарм, отвоёванный у тьмы. — Спасибо, Александра, — тихо сказал Сэм, наблюдавший за ними. В его глазах стояли слёзы облегчения. — Не за что, — отозвалась она, поднимаясь. — Фродо, если стук в висках усилится или пальцы посинеют — сразу скажи. Это будет важный симптом. А сейчас — постарайся поспать. Сон — это тоже лечение. И да, — она добавила на прощание, уже обращаясь ко всем, — вы всё делаете правильно. Вы держитесь. Это главный симптом силы, который я сегодня наблюдаю. Она ушла, оставляя хоббитов у чуть более яркого, чуть более тёплого костра. Она не излечила Фродо. Но она, возможно, дала ему инструмент. Маленький, простой, человеческий инструмент самонаблюдения, чтобы отличать свои ощущения от нашептываний Кольца. Чтобы помнить, что у него есть тело, которое может мёрзнуть и чувствовать вкус мёда, а не только душа, которую пытаются раздавить. И для неё самой этот разговор стал проверкой. Она говорила с Фродо, думая о его симптомах, а не о своём раздражении. Её мысли были стерильны. Это был маленький, но важный шаг. Шаг назад от пропасти, на краю которой она стояла, глядя на спящего Боромира и думая о подавляющей власти. Она нашла Гэндальфа на краю лагеря, у скалы. Он стоял, опираясь на посох, и смотрел на раскинувшуюся внизу темнеющую равнину. Его седая голова была опущена, плечи — напряжены под серым плащом. Он казался не всесильным майаром, а очень старым, очень уставшим стражем, несущим неподъёмную ношу. — Гэндальф, — позвала она, подходя. Он обернулся. В его глубоких глазах не было удивления. — Александра. Твой пациент? — Спокойно спит. Проблема не в нём. — Она подошла вплотную, понизив голос до шёпота, который терялся в шуме ветра над оврагом. — Это Фродо. Он... он не здесь. Он уходит. Внутрь. Кольцо его тянет. Или давит. Я не знаю. Но каждый час здесь, в этой толпе, рядом с... со всей этой силой, — она кивнула в сторону лагеря воинов, — оно, чёрт возьми, вскипает! Оно чувствует угрозу и отвечает. И съедает его изнутри. И ещё, - она запнулась, - я тоже чувствую его. Это как мысли - вроде свои, но кривые, искажённые, как будто думаю не я, а какая-то я из зазеркалья. Эффективная. Гэндальф закрыл глаза. Выражение мучительного знания исказило его черты. — Я знаю, дитя моё. Я чувствую это. Оно шепчет и здесь. Оно хочет... перейти. К сильному. К воину. К тому, кто мог бы использовать его. Боромир почти пал пред его голосом. А здесь... — Он открыл глаза, и в них был холодный, безрадостный огонь. — Здесь сотни отчаянных, гордых сердец. Это магнит для его злобы. И тюрьма для Фродо. — Тогда ему нужно уходить, — выдохнула Сашка, и это прозвучало как приговор. — Сейчас. Пока мы не двинулись дальше всем отрядом. Пока его не начали доставать вопросами, пока Эомер не решит, что такой важный "инструмент" должен остаться под защитой его всадников. Ему нужна тишина. И одиночество. Точнее, — она посмотрела на далёкий огонёк, где сидел Сэм, — одиночество с самым верным из нас. Гэндальф медленно кивнул. — Ночью, — сказал он тихо, но с неотвратимостью падающего камня. — Мы поговорим с Арагорном. И... мы отпустим его. Это будет тяжелейший из выборов. Но иного пути нет. Благодарю тебя, что видишь это ясно. Иногда... самый острый взгляд — не у старого мага, а у того, кто смотрит на раны, не закрывая глаз. Сашка лишь кивнула, ощущая тяжесть этих слов. Она вернулась назад, к кострам, оставив мага стоять в темноте. Теперь она знала — завтра лагерь рохиррим станет не местом передышки, а местом тихого, невыносимого расставания. И её долг — сделать так, чтобы к этому моменту Боромир был хотя бы в состоянии понять, что происходит. И, возможно, простить. Она шла мимо костров, и ей вдруг страстно, до дрожи захотелось, чтобы эта ночь никогда не кончалась.