Волк и Ласточка: Алтарь

***

Элиас принял решение. Всю ночь он смотрел на веточку лаванды, и чем больше он вдыхал её успокаивающий аромат, тем сильнее росла в нем холодная ярость на самого себя. Он знал: там, откуда он пришел, всё, к чему прикасается ассасин, рано или поздно сгорает. Агнес была слишком светлой, чтобы стать сажей в его огне. На следующее утро он вышел во двор еще до рассвета. Бок нещадно дергало, но он игнорировал боль, затянув пояс рясы так туго, что потемнело в глазах. Когда Агнес появилась у колодца с тяжелым ведром, он уже был там. Увидев его, она просияла и сделала шаг навстречу, приподнимая подол рясы, чтобы не наступить на него в спешке. — Элиас! Вы не должны были вставать так рано. Как ваша рана? Я принесла новую мазь… Он не дал ей договорить. Элиас резко выхватил ведро из её рук, да так грубо, что вода плеснула ей на сапоги и край подола. — Хватит, — отрезал он. Его голос был холодным и сухим, как треск ломающейся кости. Агнес замерла, её рука так и осталась висеть в воздухе. Она подняла на него глаза, и из-за разницы в росте ей снова пришлось закинуть голову. В её взгляде не было страха — только искреннее непонимание. — Что с вами? Я просто хотела помочь… — Помочь? — Элиас сверху вниз посмотрел на неё с такой неприкрытой насмешкой, что она невольно отшатнулась. — Ты всего лишь девчонка, которая начиталась житий святых. Твои мази — это мусор. Твоя жалость — это слабость. Ты думаешь, если ты улыбнешься убийце, он станет пахарем? Он подошел на шаг ближе, нависая над ней своей огромной тенью, намеренно используя свой рост, чтобы подавить её, заставить почувствовать себя маленькой и беззащитной. — Ты мне надоела, сестра, — процедил он, глядя прямо в её расширившиеся зрачки. — Твое мелькание перед глазами мешает мне восстанавливаться. Иди мой полы в соборе или молись своим деревянным идолам. Оставь меня в покое. Мне не нужно спасение от той, кто даже жизни не видела. Агнес побледнела так сильно, что веснушки на её носу стали казаться темными пятнами. Её губы дрогнули, но она не отвела взгляда. Она видела, как плотно сжаты его челюсти и как побелели его пальцы, сжимающие ручку ведра. Она чувствовала, что эта грубость — как плохо подогнанный доспех: он надел его, чтобы спрятать под ним что-то еще. — Вы лжете, — тихо, почти шепотом произнесла она. — Вы злитесь не на меня. — Уходи! — рыкнул он, и этот звук заставил обернуться даже Брата Томаса, который стоял на другом конце двора. Агнес резко выдохнула, словно её ударили в грудь. Она молча развернулась и, подхватив пустую корзину, почти бегом направилась к жилым корпусам. Она не плакала, но её спина была напряжена так, будто она несла на себе весь груз его ненависти. Элиас смотрел ей вслед. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он только что сделал то, что умел лучше всего — нанес удар в самое незащищенное место. — Так будет лучше, маленькая монахиня, — прошептал он одними губами, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. — Ненавидь меня. Это спасет тебе жизнь.

***

Прошло пять дней. Монастырь погрузился в рутину, но воздух в нем стал как будто холоднее. Элиас перебрался из лазарета в крошечную каморку на первом ярусе Колокольни. Это было идеальное место для него: каменный мешок с узким окном-бойницей, откуда просматривались и ворота, и двор. Там было все минимально: небольшая кровать, большое одеяло и табурет. Рана затягивалась, оставляя уродливый багровый шрам, но он больше не позволял себе слабости. Он работал как одержимый. Теперь он не просто колол дрова; он чистил конюшни, таскал мешки с зерном в келарскую и чинил проржавевшие засовы. Он делал всё, чтобы его тело к вечеру превращалось в кусок онемевшего свинца. Но самым тяжелым испытанием оказалась тишина. Агнес больше не подходила к нему. Она строго следовала его «совету». Теперь, когда они пересекались во дворе, она не замедляла шаг и не поднимала головы. Из-за разницы в росте он видел только макушку её апостольника и то, как сильно она сжимает руки, проходя мимо него. Она словно стала меньше, тише, лишившись того внутреннего сияния, которое так раздражало и притягивало его. Один раз он увидел её у колодца. Она пыталась поднять полное ведро, и на мгновение он дернулся, чтобы помочь — старый инстинкт сработал быстрее разума. Но он вовремя остановился, вцепившись в рукоять топора. Агнес, заметив его движение краем глаза, лишь ускорила шаг, едва не расплескав воду, и скрылась в дверях кухни. Вечер на Колокольне Элиас сидел на ступенях, глядя, как солнце садится за черные зубцы леса. Сверху он видел всё аббатство. Он заметил фигуру отца Бенедикта, который долго стоял у ворот, вглядываясь в дорогу. Настоятель явно чего-то ждал, и это ожидание было тревожным. Вдруг снизу послышался шорох. Элиас мгновенно напрягся, его рука привычно легла на бедро, где раньше висел кинжал. На лестнице стояла Агнес. Она не поднялась к нему, остановившись на три ступеньки ниже. В этом ракурсе — он сверху, она снизу — их разница в росте казалась непреодолимой пропастью. Она не смотрела ему в глаза, глядя куда-то в район его груди. — Брат Томас передал, что завтра приедут торговцы солью, — тихо сказала она. Её голос больше не звенел, он был ровным и безжизненным. — Настоятель велел вам не выходить во двор, пока они не уедут. Оставайтесь здесь, наверху. Она поставила на ступеньку глиняную миску с кашей и черствым хлебом. — Я не просил тебя носить мне еду, — грубо бросил он, хотя внутри всё сжалось от её покорного тона. Агнес наконец подняла на него взгляд. В её глазах не было злости — только глубокая, усталая печаль. — Это не для вас, Элиас. Это для моего спокойствия. Я не хочу, чтобы кто-то в этом доме голодал, даже тот, кто считает милосердие слабостью. Она развернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась. — Сестра Марта говорит, что к монастырю скачут всадники. Она чует их за лигу. Будьте осторожны. Она быстро спустилась вниз, и звук её легких шагов затих в каменном колодце башни. Элиас остался один, глядя на миску с едой, к которой он так и не прикоснулся. Лаванда в его кармане уже давно высохла и осыпалась, но её запах всё еще преследовал его.