Волк и Ласточка: Алтарь

На следующее утро монастырский двор заполнился шумом. Торговцы солью разгружали повозки, а вместе с ними прибыли четверо всадников в поношенных, но добротных плащах. На первый взгляд — обычные наемники, охраняющие ценный груз. Обстановка была мирной: монахи обменивали зерно на соль, Брат Томас ворчал, проверяя качество товара, а солнце лениво пригревало серые камни стен. Элиас, как и велел настоятель, сидел в тени колокольни. Он затаился за узким окном-бойницей, превратившись в неподвижное изваяние. Его глаза, привыкшие выискивать угрозу, сканировали каждого прибывшего. Он заметил, как один из всадников, высокий мужчина со шрамом через всю бровь, спрыгнул с коня и огляделся слишком внимательно для простого путника. В этот момент во двор вышла Агнес. Она несла тяжелый кувшин. Всадник преградил ей путь, и Элиас невольно сжал пальцами каменный подоконник так, что крошка впилась в кожу. Но незнакомец лишь вежливо поклонился и что-то спросил. Агнес остановилась. Элиас видел сверху её профиль. Несмотря на его недавнюю грубость, её природа взяла верх: она улыбнулась — той самой светлой, обезоруживающей улыбкой, от которой у Элиаса внутри всё переворачивалось. Она кивнула и грациозно наклонила кувшин, наполняя чашу всадника. Тот пил долго, не сводя с неё глаз, а затем что-то произнес, от чего Агнес слегка покраснела и снова улыбнулась. Элиас чувствовал, как в груди закипает холодная, ядовитая смесь из ревности и профессионального чутья. Он видел то, чего не видела Агнес: как рука всадника, принимавшая воду, машинально коснулась рукояти длинного кинжала на поясе — жест человека, который проверяет оружие перед делом. Спустя час «гости» закончили дела. Соль была ссыпана в амбары, торговцы получили свои монеты, и всадники, коротко кивнув отцу Бенедикту, выехали за ворота. Двор опустел. Агнес осталась стоять у колодца, провожая их взглядом. Она выглядела умиротворенной, уверенной в том, что совершила доброе дело. Элиас спустился вниз только тогда, когда пыль на дороге окончательно улеглась. Он подошел к ней бесшумно, как тень. Агнес вздрогнула, когда его огромная фигура заслонила солнце. Она не улыбнулась ему, как тому всаднику, — её лицо мгновенно стало серьезным и закрытым. — Они ушли, — тихо сказала она, собираясь уйти. — Ты дала ему воды, — голос Элиаса был глухим. — Это долг каждого христианина, — она подняла на него взгляд, в котором всё еще таилась обида. — Или вы и здесь видите угрозу? Элиас промолчал. Он не стал говорить ей, что этот всадник не просто пил воду — он считал количество монахов, замерял высоту ворот и смотрел на неё не как на человека, а как на ценный трофей. — У этого человека на плаще был след от знака, который он сорвал перед тем, как войти, — наконец произнес Элиас. — Знак моих «братьев». Они не ушли, Агнес. Они просто поехали выбирать место для засады. Агнес побледнела, её пальцы крепче сжали ручку пустого кувшина. — Вы... вы уверены? — Я сам научил их так смотреть на жертву, — отрезал он. — Что-то мне подсказывает что они скоро вернутся и в следующий раз они не будут просить воды. Агнес медленно опустила кувшин на край каменного колодца. Страх, на мгновение вспыхнувший в её глазах после слов Элиаса, сменился странным спокойствием. Она внимательно посмотрела на него — снизу вверх, как и всегда, но в этот раз не отступила ни на шаг. — Но я так не считаю. Значит, вы видите опасность во всем, Элиас, — тихо сказала она. — Даже в глотке воды, поданной усталому путнику. Элиас нахмурился. Он стоял перед ней, огромный, мрачный, заслоняя собой свет заходящего солнца. Его руки, привыкшие к эфесу меча, теперь были в мозолях от грубой работы, но он всё равно казался здесь чужим. — Я вижу мир таким, какой он есть, а не таким, каким его рисуют в ваших книгах, — буркнул он, но его голос уже не был таким жестким, как утром. — Этот всадник... он смотрел на тебя слишком долго. Агнес вдруг коротко, почти неслышно рассмеялась. Этот звук заставил Элиаса замереть. — Он просто сказал, что у меня добрые глаза, — она сделала полшага вперед. Теперь их разделяло совсем небольшое расстояние. Она едва доставала ему до плеча, и Элиас остро почувствовал, насколько он велик и неуклюж рядом с ней. — Неужели в вашем мире за доброе слово полагается удар в спину? Элиас отвел взгляд, глядя куда-то поверх её головы на крышу собора. — В моем мире добрые слова используют, чтобы подобраться поближе и перерезать горло. — Но вы больше не в том мире, — мягко возразила Агнес. Она рискнула и коснулась его рукава — того самого, где ткань была натянута на его мощном предплечье. — Посмотрите вокруг. Здесь только камни, молитвы и соль, которую мы купили. Никто не придет за вами сегодня. И завтра тоже. Элиас посмотрел на её маленькую ладонь на своей руке. Контраст был поразительным: её светлая, почти прозрачная кожа на фоне его грубой серой рясы. Он почувствовал, как стена нарочитой грубости, которую он так старательно строил эти дни, начала давать трещину. — Почему ты не ушла? — вдруг спросил он, и в его голосе прорезалась настоящая, неприкрытая усталость. — После всего, что я наговорил тебе... Другая бы на твоем месте перекрестилась и забыла мое имя. Агнес подняла голову. Солнечный луч поймал золото в её волосах, выбившихся из-под апостольника. — Потому что я видела, как дрожали ваши руки, когда вы кричали на меня, — ответила она прямо. — Сильные люди не кричат, чтобы напугать. Они кричат, когда им самим страшно. А я не боюсь вас, Элиас. Даже если вы будете рычать, как сто волков. Элиас замолчал. Ему нечего было ответить на эту простую и обезоруживающую правду. Впервые за долгие годы он почувствовал себя не хищником, а просто человеком, который очень сильно устал бежать. — Ты слишком упряма для монахини, — наконец произнес он, и в уголке его рта на мгновение промелькнула тень улыбки — первая настоящая улыбка, которую она увидела. — А вы слишком заботливы для ассасина, — парировала она, возвращая ему улыбку. — Идемте. Брат Томас скоро начнет искать вас, чтобы проверить, как вы сложили соль. Если он увидит нас вместе, он опять будет ворчать до самого повечерия.