Волк и Ласточка: Алтарь

Вечернее солнце окончательно скрылось за горизонтом, и в келье Агнес воцарились глубокие сумерки. Она заперла дверь на тяжелую деревянную задвижку и, наконец, смогла облегченно вздохнуть. Она сняла апостольник и тяжелую серую рясу, оставаясь в одной лишь простой нижней сорочке из тонкого отбеленного льна. Без скрывающих фигуру монашеских одежд Агнес выглядела совсем иначе. Её плечи были тонкими и беззащитными, а осанка — удивительно изящной. Распущенные волосы, которые она всегда прятала, густыми медовыми волнами рассыпались по спине, доходя почти до талии. В свете единственной догорающей свечи её кожа казалась фарфоровой, а веснушки на переносице — крошечными золотыми искрами. Она опустилась на колени перед распятием, шепча слова вечерней молитвы, но поймала себя на том, что мысли её бесконечно далеки от латыни. Закончив, она легла на узкую кровать. Постель была жесткой, но Агнес не замечала этого. Она достала из-под подушки деревянную ласточку. Она поднесла птицу к самому лицу, рассматривая каждый штрих, сделанный ножом Элиаса. Кончиками пальцев она погладила гладкое дерево, которое всё еще хранило тепло её собственного тела. «Почему я думаю о нем?» — пронеслось в её голове. Агнес закрыла глаза и невольно представила его: огромного, мрачного, с вечной тревогой во взгляде. Она вспомнила, как он нависал над ней сегодня утром, пытаясь казаться чудовищем, и как его голос дрогнул в амбаре, когда он говорил об Италии. Это больше не было той жалостью, которую она испытывала к хромым собакам или нищим у ворот. Это чувство было острым, как край того самого ножа, и томительным, как ожидание первой весенней грозы. Рядом с ним она чувствовала себя крошечной, но в этой его силе, в этой способности защитить — или уничтожить — была какая-то пугающая притягательность. — Господи, помоги мне, — прошептала она в пустоту кельи, прижимая ласточку к губам. — Помоги мне не полюбить тьму в его сердце. Она понимала, что отец Бенедикт прав: Элиас — это буря. Но Агнес, никогда не знавшая жизни за стенами монастыря, вдруг осознала, что готова выйти в эту бурю, если только он протянет ей свою огромную, шрамированную руку.

***

На следующее утро монастырь жил своей привычной, размеренной жизнью. Брат Томас, завидев Элиаса, выходящего из колокольни, тут же указал ему на огромные дубовые чаны, которые нужно было наполнить водой для кухни и прачечной. — Хватит прохлаждаться, великан! — пробасил монах. — Натаскай воды, да смотри, не расплескай по дороге, а то заставлю двор перемывать. Элиас молча кивнул. Работа была тяжелой, но для его восстановившихся сил она казалась почти медитативной. Он брал по два огромных ведра в каждую руку, и его мощные мышцы перекатывались под тканью рясы, словно живые узлы. Он шел уверенно, его рост и размах плеч делали эту ношу почти незаметной со стороны. Когда он занес очередную пару ведер в главный корпус, он замер в дверном проеме. В длинном коридоре, ведущем к трапезной, работала Агнес. Она мыла каменный пол. Чтобы одежда не мешала, она высоко закатала рукава своей рясы, обнажая тонкие, белые предплечья. Её волосы были наспех убраны под платок, но несколько золотистых прядей выбились и прилипли к влажному от усердия лбу. Она стояла на коленях, спиной к нему, и ритмично терла грубой ветошью серый камень. Из-за того, что она наклонялась, она казалась еще меньше, чем обычно — совсем хрупкой на фоне бесконечных сводов собора. Элиас стоял неподвижно, держа ведра, которые в его руках выглядели как детские игрушки. Он смотрел на её открытые руки, на то, как она, не жалея сил, пытается вычистить вековую пыль. В этом было столько простоты и смирения, что у него перехватило дыхание. Агнес, почувствовав чье-то присутствие, обернулась. Увидев его, она на мгновение замерла, не разгибая спины. Её щеки горели румянцем, а глаза широко распахнулись. — Ой... Элиас, — выдохнула она, быстро опуская закатанные рукава, словно стесняясь своей наготы перед ним. — Вы... вы напугали меня. Элиас сделал шаг вперед, и звук его тяжелых сапог по мокрому камню отозвался гулким эхом. Он поставил ведра у стены. — Я принес воду, — голос его прозвучал неожиданно мягко для этого пустого пространства. Он подошел ближе и, прежде чем она успела что-то сказать, отобрал у неё тяжелую мокрую тряпку. — Ты не должна этого делать, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Это работа для таких, как я. У тебя руки... — он запнулся, глядя на её покрасневшие от холодной воды пальцы, — они не для этого камня. Агнес поднялась на ноги, едва доставая ему до середины груди. Она стояла в луже воды, маленькая и решительная, глядя в его суровое лицо. — В этом доме нет «высокой» или «низкой» работы, Элиас, — тихо ответила она, поправляя выбившуюся прядь. — Мы все здесь служим. И я не боюсь труда. Она сделала шаг к нему, и в тишине коридора он отчетливо услышал стук собственного сердца. — Почему вы всегда пытаетесь забрать у меня все тяготы? — спросила она, и в её голосе прозвучал вызов, смешанный с нежностью. — Думаете, я сломаюсь? Элиас смотрел на неё, и в этот момент разница в их росте, в их прошлом, в их судьбах казалась ему неважной. Он просто видел перед собой девушку, которая была сильнее всех воинов, которых он когда-либо встречал.