Волк и Ласточка: Алтарь

Амбар встретил их густым ароматом свежей пыли, соломы и резким, чистым запахом соли. Внутри было прохладно, а сквозь щели в крыше падали тонкие, как иглы, столбы света, в которых танцевали пылинки. Элиас шел впереди, непроизвольно пригибая голову под низкими балками. Агнес семенила следом, стараясь не задевать подолом мешки. — Вы сказали, что всадник был из ваших «братьев», — тихо произнесла она, когда они остановились в глубине помещения. — Вы скучаете по той жизни? Элиас остановился у верстака, где лежали инструменты брата Томаса. Он долго молчал, глядя на свои руки. — Я скучаю по определенности, — наконец ответил он. — Там ты всегда знаешь, где враг. Здесь... — он обвел взглядом мирный амбар, — враг сидит внутри тебя и шепчет, что ты не заслужил этого покоя. Он потянулся к куче обрезков дерева, оставшихся после починки закромов. Выбрал небольшой брусок мягкого кедра и вытащил из-за пазухи маленький нож. Это не был боевой стилет — обычный хозяйственный нож, который ему выдал Томас, но в руках Элиаса он ожил. Агнес подошла ближе, встав почти под его локоть. Из-за разницы в росте ей было удобно смотреть прямо на то, как работают его пальцы. Она затаила дыхание. Элиас срезал стружку за стружкой — быстро, уверенно, почти не глядя. Его движения были похожи на танец. — В моем ордене нас учили не только отнимать, — негромко заговорил он. — Нас учили наблюдать. Чтобы убить человека, нужно знать, как он живет, как дышит... и что он любит. Один мой наставник говорил, что если ты не можешь созидать, то ты не имеешь права разрушать. Спустя всего несколько минут на его широкой ладони лежала крошечная фигурка. Это была ласточка. Её крылья были расправлены в полете, а линии были настолько плавными и живыми, что казалось, будто птица сейчас взлетит. — Это... чудо, — прошептала Агнес. Она осторожно, кончиками пальцев, коснулась деревянной птицы. — У неё даже перышки видны. Где вы видели таких? — В Италии. Там их тысячи. Они строят гнезда под крышами богатых дворцов и бедных хижин, им всё равно, кто в них живет, — Элиас протянул ей фигурку. — Возьми. Это самое безобидное, что я когда-либо делал. Агнес взяла ласточку, и её пальцы на мгновение утонули в его огромной ладони. Она не отдернула руку. — Она теплая, — сказала она, глядя ему в лицо. — Вы вложили в неё жизнь, Элиас. — Я просто убрал лишнее дерево, Агнес. Она покачала главой, и её взгляд стал серьезным: — Вы сейчас говорите о дереве или о себе? Элиас не успел ответить. Снаружи послышался сухой стук трости об камни и характерное прихрамывание. Отец Бенедикт возвращался от ворот. Агнес быстро спрятала ласточку в глубокий карман своей рясы, а Элиас мгновенно выпрямился, снова принимая вид угрюмого и отстраненного работника. Стук трости смолк у самого входа, и в проеме амбара выросла высокая, чуть согбенная фигура настоятеля. Солнце за его спиной создавало ореол вокруг седой головы, скрывая выражение лица, но голос Бенедикта прозвучал удивительно мягко, без тени недавней строгости. — Агнес, дитя моё, — произнес он, — сестра Марта ищет помощи в трапезной. Вечерняя служба скоро начнется, а овощи еще не нарезаны. Помоги ей, пожалуйста. Агнес бросила быстрый, украдкой, взгляд на Элиаса. Её пальцы в кармане невольно сжали теплую деревянную ласточку. — Да, Отче, — послушно ответила она. Она прошла мимо Бенедикта, склонив голову в коротком поклоне, и её легкие шаги быстро стихли на церковном дворе. В амбаре воцарилась тишина, нарушаемая только далеким криком вороны и тихим шорохом соломы под ногами. Бенедикт прошел вглубь, к верстаку. Он не стал нависать над Элиасом, а просто прислонился к опорной балке, глядя на свежую стружку, рассыпанную по полу. Элиас стоял неподвижно, сложив свои огромные руки на груди. Из-за разницы в росте и мощи он казался горой камня рядом с иссохшим деревом, но старый священник ничуть не тушевался. — Ты колешь дрова так, будто это твои враги, а птиц вырезаешь так, будто это твои дети, — спокойно заметил Бенедикт, кивнув на остатки кедровой щепы. — В тебе странная смесь, Элиас. — Я просто выполняю работу, которую мне дали, — хрипло ответил ассасин. — Работа — это молитва рук, — Бенедикт повернул к нему лицо, и Элиас увидел в его глазах не подозрение, а глубокую, печальную мудрость. — Я вижу как ты говоришь с Агнес. Трудно не тянуться к свету, когда всю жизнь провел в подземельях. Но я хочу спросить тебя о другом. Священник сделал паузу, перебирая пальцами четки на поясе. — Твои раны зажили. Ты снова силен. Твои «братья», как ты их называешь, рыщут где-то неподалеку. Рано или поздно тебе придется решить: этот монастырь для тебя — просто кошара, где волк переждал метель, или что-то большее? Элиас нахмурился, его взгляд стал жестким. — Я не ищу здесь дома, Отче. Я знаю, кто я. — А я думаю, ты боишься им стать, — мягко перебил его Бенедикт. — Агнес видит в тебе человека, и это пугает тебя больше, чем арбалетный болт. Ты грубишь ей, чтобы защитить её, или чтобы защитить себя от мысли, что ты можешь быть другим? Бенедикт подошел ближе и положил свою сухую, легкую руку на мощное плечо Элиаса. Тот не шелохнулся, но по его телу прошла едва заметная дрожь. — Я не выгоню тебя, — тихо сказал настоятель. — Но помни: если ты решишь остаться, ты принесешь сюда свою тень. А если решишь уйти — ты оставишь здесь её сердце. Подумай, какой из этих грехов тебе будет легче искупить.