Волк и Ласточка: Алтарь

Февральские метели постепенно стихли, уступая место робкому мартовскому солнцу. Снег во дворе монастыря почернел и осел, а по утрам с крыш доносилась звонкая капель. Воздух стал влажным и свежим, предвещая скорое пробуждение земли. Для Элиаса это время стало порой тяжелого, но целительного труда. Теперь, когда его тайна была известна настоятелю, он перестал быть просто «неуклюжим помощником». В те дни, когда зимняя стужа забирала кого-то из окрестных стариков или бедняков, Элиас брал лопату и лом. Он уходил на кладбище за собором и часами вгрызался в промерзшую, каменистую землю. Эта работа — копать могилы — странным образом успокаивала его. Каждый удар лопаты был актом искупления, последним жестом уважения к тем, кто закончил свой путь в мире и покое, которого он сам когда-то был лишен. Брат Томас часто наблюдал за ним из окна кухни. Он видел, как Элиас, скинув верхнюю одежду даже в мороз, мерно выбрасывает землю из ямы, и как пар поднимается от его широких плеч. Однажды утром Томас дождался, пока Элиас закончит работу, и подозвал его к себе. В руках монах держал сверток из плотной, добротной кожи и тяжелой шерсти. — Послушай-ка, парень, — проворчал Томас, стараясь скрыть за грубостью симпатию. — Твоя ряса совсем истрепалась, пока ты в лесу в кустах валялся да ямы рыл. Выглядишь как пугало, распугаешь всех паломников, когда весна придет. Он развернул сверток. Это была не монашеская одежда, а крепкий кожаный колет, подбитый мехом, и плащ из тяжелого, непромокаемого сукна темного-серого, почти стального цвета. — Я выменял это у купца из города на прошлой неделе. Сказал ему, что нам нужен доспех для... — Томас замялся, подбирая слово, — для стража. Мы ведь не можем позволить нашему защитнику ходить в обносках. Надень это. Хватит притворяться тем, кем ты не являешься, Элиас. Ты — наш щит, и выглядеть должен соответственно. Элиас осторожно коснулся добротной кожи. В этой одежде было удобно двигаться, она не сковывала движений, но и не кричала о его прошлом. Она была строгой и функциональной. Когда он переоделся и вышел во двор, Агнес как раз несла корзину с сушеными травами. Она остановилась, как вкопанная, глядя на него. В новом облачении, высокий и подтянутый, Элиас выглядел внушительно и благородно. Темный плащ подчеркивал его разворот плеч, а кожаный колет сидел как влитой. — Вы... Вы выглядите иначе, Элиас, — тихо произнесла она, и на её щеках появился нежный румянец. — Словно рыцарь, который наконец вернулся домой. Элиас неловко поправил воротник, но, встретив её сияющий взгляд, слегка улыбнулся. — Просто теперь мне удобнее работать, Агнес, — ответил он. — Не только работать, — возразила она, подходя ближе. — Теперь каждый, кто посмотрит на Вас, будет знать, что этот дом под надежхоной охраной.

***

Март выдался сырым и ветреным. Элиас стоял по колено в холодной земле, выбрасывая тяжелые комья глины на поверхность. Кладбище на окраине монастыря было окутано серым туманом, и только мерный стук лопаты нарушал тишину этого места. Агнес появилась бесшумно, словно сама была частью этого тумана. Она принесла ему кружку горячего сбитня, завернутую в полотенце, чтобы не остыла. Она долго стояла у края свежей могилы, глядя, как ритмично двигаются широкие плечи Элиаса под его новым кожаным колетом. — Вы работаете без отдыха, Элиас, — негромко сказала она, когда он наконец заметил её и остановился. — Присядьте, выпейте, пока горячее. Элиас вогнал лопату в дно ямы и одним мощным движением выпрыгнул наверх. Он взял кружку, чувствуя, как тепло проникает в озябшие пальцы. — Спасибо, Агнес, — ответил он. Его взгляд скользнул по её лицу, которое в мартовских сумерках казалось почти прозрачным. — Ты зря пришла сюда, здесь сыро и дует. Тебе не стоит дышать этим холодом. Агнес не ушла. Она присела на поваленный ствол старого ясеня неподалеку и сложила руки на коленях. — Элиас... — она замялась, подбирая слова. — Мы так много времени провели вместе с той зимней ночи. Но я ловлю себя на мысли, что почти ничего не знаю о вас. О том, кем вы были до того, как Орден забрал вас. Была ли у вас семья? Есть ли у вас... другое имя? Настоящее, которое вам дали отец или мать? Элиас замер с кружкой в руках. Он посмотрел на серые надгробия, на которых мох медленно съедал имена усопших. — Семья... — он горько усмехнулся. — У таких, как я, не бывает имен от рождения, Агнес. Нас забирают слишком рано. Моя мать была из прачек в портовом городе. Она умерла от лихорадки, когда мне было пять. Я даже не помню её лица, только запах мыла и мокрой шерсти. А отец... я никогда его не видел. Он присел на корточки рядом с ней, глядя в землю. — Имя «Элиас» мне дали в Ордене. На языке мастеров это означало «инструмент». Но был один старик... он жил на окраине тренировочного лагеря и подкармливал нас, голодных мальчишек. Он называл меня Лукас. Говорил, что в моих глазах, когда я смотрю на небо, есть свет. Агнес повторила это имя одними губами, пробуя его на вкус: «Лукас». — Это красивое имя, — тихо произнесла она, протягивая руку и касаясь его плеча. — В нем действительно много света. Вам... вам бы оно подошло больше. — Это имя умерло вместе с тем стариком, — отрезал он, но в его голосе не было злости. — Теперь я Элиас. Но то, что ты его знаешь... это делает его живым. Только не называй меня так при остальных. Пусть это будет нашей тайной. Он поднял на неё глаза — темные, полные застарелой печали, но сейчас в них отражалось её лицо. — Ты единственная, Агнес, кому я доверил эту часть своей жизни. Больше у меня ничего не осталось от того мальчика. Агнес слушала его, затаив дыхание. Имя «Лукас» прозвучало в сыром мартовском воздухе как забытая мелодия, как нечто хрупкое, что могло рассыпаться от малейшего дуновения ветра. Она видела, как тяжело ему далось это признание, как горько было возвращаться к воспоминаниям о мальчике, который когда-то смотрел на небо. Она медленно поднялась с поваленного ствола, бережно приняв у него пустую кружку. Её взгляд был полон такой преданности и тихой нежности, что Элиас невольно выпрямился, ловя каждое её слово. — Я буду хранить ваше имя так же бережно, как ту деревянную ласточку, Лукас… — прошептала она, и это имя, произнесенное её голосом, на мгновение заставило его сердце забиться чаще. — Для всего мира вы останетесь нашим защитником, но для меня… для меня аы всегда будете тем, в ком живет свет. Она поправила свой платок, который намок от мелкой измороси, и сделала шаг назад, собираясь уходить. — Не задерживайтесь здесь долго, — Агнес робко улыбнулась ему на прощание. — Скоро совсем стемнеет, а в трапезной вас ждет горячий ужин. Пожалуйста, берегите себя. Она развернулась и легкой, почти невесомой походкой направилась в сторону монастырских стен, то и дело оглядываясь, пока её серый силуэт окончательно не растворился в сумерках и тумане. Элиас остался стоять у края могилы. Он долго смотрел ей вслед, сжимая в руке черенок лопаты. В его голове всё еще эхом отзывалось: «Лукас». — Я постараюсь, Агнес, — негромко произнес он в пустоту, и на его лице, обычно суровом и непроницаемом, промелькнула тень спокойствия. — Я постараюсь не опоздать. Он вернулся к работе, но теперь его движения были иными — в них больше не было той давящей безнадежности. Теперь у него была тайна, которая принадлежала только им двоим.