Волк и Ласточка: Алтарь

Прошло несколько дней, и молодой организм Агнес взял своё — благодаря целебным мазям и заботе сестёр она снова могла ходить, лишь изредка припадая на ногу. Но физическая рана заживала куда быстрее, чем та, что зудела в её сердце из-за странного поведения Элиаса. Элиас стал похож на каменное изваяние. Он выполнял клятву, данную настоятелю, с пугающим рвением. Теперь он не просто избегал долгих разговоров — он словно выстроил между ними невидимую стену из вежливости и холода. Однажды днём Агнес нашла его за конюшнями. Он чинил упряжь, низко склонив голову, так что волосы закрывали его лицо. — Элиас! — позвала она, стараясь, чтобы её голос звучал бодро. — Посмотрите, я уже хожу совсем без трости! Брат Томас говорит, что к Пасхе я буду бегать быстрее всех. Он на мгновение замер, его пальцы крепко сжали кожаный ремень, но он не поднял глаз. — Это добрая весть, Агнес, — ответил он своим новым, бесцветным голосом. — Слава Богу, что Он исцелил не тебя. Теперь тебе стоит быть осторожнее и не уходить так далеко в лес. Одной. Агнес подошла ближе, так что край её серого платья коснулся его сапог. Она видела, как напряглись его плечи. — Почему вы не смотрите на меня? — тихо спросила она, и в её голосе послышались слезы. — С той ночи, как вы вынесли меня из бури, вы стали другим. Словно я… словно я вас чем-то обидела. Или, может быть, вы жалеете, что пошли тогда за мной? Элиас резко вскинул голову. В его глазах на мгновение вспыхнула такая нестерпимая боль и такая бездонная нежность, что Агнес невольно отступила на шаг. Он хотел крикнуть ей, что пошел бы за ней в саму преисподнюю, что каждое мгновение его дня наполнено мыслями о ней, о её веснушках и её чистой душе. Но клятва жгла его изнутри. — Я ни о чем не жалею, — произнес он, снова опуская взгляд и возвращаясь к работе. — Но я — слуга этого монастыря, Агнес. Моё дело — порядок и охрана. У тебя свои заботы, у меня — свои. Нам не о чем больше говорить. Агнес закусила губу. Она видела, как дрожали его руки, когда он затягивал узел на ремне. Её невинное, но проницательное сердце чувствовало: он лжет. Он закрывается от неё не потому, что разлюбил или охладел, а потому, что что-то — или кто-то — заставило его это сделать. — Вы плохой лжец, Элиас, — прошептала она, наклонившись к нему так близко, что он почувствовал запах полевых трав от её волос. — Вы можете прятать свои глаза, но ваше сердце… оно стучит так громко, что я слышу его даже здесь. Она развернулась и быстро ушла, оставив его одного в тишине конюшни.

***

Апрельское солнце уже припекало вовсю, когда в ворота монастыря с шумом и скрипом вкатился торговый караван. Торговцы везли специи, ткани и заморские диковины, а охраняли их наемники — люди грубые, пахнущие кожей, дешевым вином и пылью дальних дорог. Агнес помогала Томасу принимать тюки с зерном. Её лицо раскраснелось от работы, а выбившиеся из-под платка золотистые пряди липли к влажному лбу. Один из охранников каравана — рослый детина с наглым шрамом на подбородке и сальным взглядом — уже битых полчаса не сводил с неё глаз. Когда Томас отлучился на склад, наемник решил, что настал его час. Он перегородил Агнес дорогу и, ухмыляясь, перехватил её за запястье. — Куда же ты так спешишь, красавица? — прохрипел он, притягивая её к себе. — Такая нежная кожа не должна знать грубой работы. Пойдем со мной, я покажу тебе мир поинтереснее этих серых стен. — Пустите меня! Что вы делаете?! — воскликнула Агнес, пытаясь вырвать руку. — Вы не имеете права! Наглец лишь сильнее сжал пальцы на её тонком запястье. — Имею право сильного, крошка. Ну же, не ломайся... Отец Бенедикт и Томас уже показались на пороге трапезной, готовые вмешаться, но они не успели. Из густой тени амбара, словно сама ночь обрела плоть, бесшумно выступила высокая фигура. Элиас двигался так быстро, что наемник заметил его, только когда огромная тень накрыла их обоих. — Отпусти её, — голос Элиаса прозвучал как низкий рык зверя, готового к прыжку. Наемник вздрогнул, но, не желая терять лицо перед своими, окинул Элиаса презрительным взглядом. — Кто ты еще такой, в этой своей рванине? — Я служу в этой обители, — ответил Элиас. Его лицо оставалось неподвижным, но в глубине глаз начал разгораться тот самый холодный огонь, который он клялся погасить. Наглец расхохотался, хотя в его смехе слышалась нервозность. — Ты?! Служишь?! Да чем ты тут можешь служить, образина? Горшки за монахами выносишь? Элиас сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство наемника. Воздух вокруг них словно похолодел. Он посмотрел на обидчика тем самым взглядом ассасина, взглядом которым смотрел на Кассия в их последнюю ночь — взглядом человека, который видел смерть слишком часто. — Могилы копаю, — ровно произнес Элиас, и от этого спокойствия у наемника по спине пробежал мороз. — Нужно? На секунду во дворе воцарилась гробовая тишина. Наемник невольно разжал пальцы. Элиас, не давая ему опомниться, властным, но удивительно бережным движением взял Агнес за руку, забирая её к себе. Он заслонил её своим мощным телом, спрятав от сальных взглядов. Наемник попятился, бормоча что-то про «сумасшедших монахов», и быстро скрылся среди своих лошадей. Элиас обернулся к Агнес. Его рука всё еще сжимала её запястье, и он чувствовал, как бешено бьется её пульс. Его обет молчания едва не рассыпался в прах от ярости, которую он только что подавил. — Ты не ушиблась? — спросил он, и в этом казалось бы обычном вопросе было столько скрытой нежности и боли, что Агнес на мгновение забыла, как дышать. Агнес стояла, тяжело дыша, и её ладонь всё еще доверчиво покоилась в огромной руке Элиаса. Она смотрела на него снизу вверх, и в её широко раскрытых глазах испуг медленно сменялся бесконечным облегчением. Она видела, как ходят желваки на его лице, чувствовала исходящую от него мощь и знала — пока он здесь, ни один человек в мире не посмеет причинить ей вреда. — Спасибо, Элиас… — прошептала она, и её пальцы на мгновение сжали его руку в безмолвной благодарности. Тут же подбежал брат Томас, размахивая палкой, который он так и не выпустил из рук в суматохе. — Уроды! Невежды! — ворчал он, бросая гневные взгляды в сторону караванщиков. — Приехали в святую обитель, а ведут себя как в кабаке! Совсем стыд потеряли, разбойничьи морды! Агнес, деточка, ты как? Цела? Ох, я им устрою обед — в суп только коренья кину, пусть пожуют дисциплину! Отец Бенедикт подошел следом. Его походка была спокойной, но взгляд — пронзительным. Он видел всё: и ярость в глазах Элиаса, и то, как Агнес не хотела отпускать его руку. Настоятель положил ладонь на широкое плечо Элиаса и слегка сжал его, чувствуя, как напряжены мышцы воина, словно натянутая тетива. — Спасибо, сынок, — тихо, но веско сказал Бенедикт. — Ты вовремя напомнил им, чей это дом. Священник осторожно взял Агнес под локоть, увлекая её прочь от места стычки. — Пойдем, Агнес. Тебе нужно умыться и прийти в себя. Брат Томас прав, в трапезной сейчас безопаснее. Агнес послушно пошла за настоятелем, но на полпути она обернулась. Она посмотрела на Элиаса, который так и остался стоять посреди двора — одинокий, грозный страж в сером плаще, чей взгляд снова стал холодным и закрытым. Элиас проводил её глазами, пока она не скрылась за дверями собора. Только тогда он разжал кулак, в котором всё еще чувствовал тепло её кожи. Он понимал: Бенедикт похлопал его по плечу не только в знак благодарности, но и как напоминание. «Могилы копаю...». Хах, а ведь сегодня он чуть было не вырыл еще одну.