Волк и Ласточка: Алтарь

Караван покинул монастырь на следующее утро, но тот самый наемник со шрамом не забыл холодного взгляда «могильщика». Злоба и уязвленная гордость жгли его сильнее, чем дешевый эль. Он подговорил двоих приятелей из охраны — таких же сорвиголов, — и они остались в лесу, дожидаясь сумерек. — Копатель могил, значит? — цедил наемник, проверяя остроту своего тесака. — Ну, посмотрим, как он сам ляжет в яму. Элиас знал, что они вернутся. Он чувствовал их присутствие так же ясно, как зверь чувствует запах хищника. Вечером, когда над кладбищем спустился густой апрельский туман, он намеренно вышел за ограду с лопатой на плече. Он шел к той самой недокопанной яме на краю леса. Трое вышли из тумана внезапно. Наемник со шрамом впереди, двое других заходили с флангов, обнажая мечи. — Ну что, монах, — осклабился главарь. — Где твой Бог теперь? Ты напугал меня при девчонке, но здесь нет ни священника, ни свидетелей. Только ты и эта яма, которую ты сам себе приготовил. Элиас медленно воткнул лопату в землю. Он не достал оружия — оно ему было не нужно против таких, как они. В его глазах не было страха, только бездонная, усталая пустота. — Я предупреждал тебя, — негромко сказал Элиас. — Зря ты вернулся. Наемники бросились одновременно. Первый взмах тесака Элиас перехватил голыми руками — точнее, железным захватом за запястье, — и в ту же секунду в лесу раздался хруст ломающейся кости. Крик захлебнулся, когда Элиас ударил нападавшего лбом в лицо. Второй получил удар черенком лопаты в солнечное сплетение и сложился пополам. Главарь со шрамом замахнулся для широкого удара, но Элиас двигался слишком быстро для человека такого роста. Это был танец смерти, который он учил годами под присмотром Кассия. Через минуту всё было кончено. Двое стонали в грязи, не в силах подняться, а главарь висел над краем ямы, вцепившись в воротник плаща Элиаса. Элиас держал его одной рукой над чернотой могилы, и его лицо в лунном свете казалось маской древнего карающего божества. — Пожалуйста... — прохрипел наемник, видя в глазах противника свою смерть. — Не надо... Элиас приблизил его лицо к своему. — Если ты или твои друзья еще раз посмотрите в сторону Агнес, — прошептал он голосом, от которого кровь стыла в жилах, — я найду вас. Где бы вы ни спрятались. И тогда я не буду копать могилу. Я просто оставлю вас волкам. Убирайся. Он швырнул его на землю. Наемники, спотыкаясь и бросив оружие, бросились наутек в чащу, подгоняемые первобытным ужасом. Элиас долго стоял в тишине, тяжело дыша. Он снова был тем, кем клялся не быть. Но когда он посмотрел на свои руки, он понял — если потребуется, то он сделает это снова. Ради неё.

***

Апрель медленно догорал, наполняя монастырский сад густым ароматом цветущих яблонь и свежей травы. Но для Элиаса этот расцвет природы был лишь фоном для его медленного внутреннего увядания. Он соблюдал клятву с пугающей точностью. Каждое утро он приветствовал Агнес сухим кивком и коротким «доброе утро», а вечером, когда тени удлинялись, ограничивался лишь «добрым вечером». Он больше не задерживался рядом, не помогал ей нести корзину, не улыбался её шуткам. Элиас превратился в молчаливую тень, которая вечно маячила где-то на периферии: то на вершине колокольни, то за углом собора. Он наблюдал за ней часами. Видел, как она смеется, разговаривая с птицами, как бережно подвязывает кусты роз, как её веснушки становятся всё ярче под весенним солнцем. Он жил этими моментами, но стоило ей обернуться в его сторону, как он тут же скрывался в темноте. Брат Томас, несмотря на всю свою ворчливость и вечную суету не был слеп. Он видел, как Элиас, этот могучий великан, способный голыми руками валить деревья, начал «подсыхать». Лицо ассасина осунулось, глаза запали, в них поселилась глухая, незатихающая мука. Элиас почти перестал есть, отдавая свою порцию монастырским псам, и работал до полного изнеможения, словно пытаясь убить физической болью боль душевную. Однажды вечером Томас преградил Элиасу путь у входа в трапезную. — Ты на кого стал похож, парень? — проворчал старый монах, окинув его хмурым взглядом. — Щеки ввалились, глаза как у призрака. Ты так скоро сам в ту могилу ляжешь, что копаешь. Элиас попытался обойти его, но Томас уперся рукой в косяк. — Не уходи от разговора! Я хоть и ворчу, но не дурак. Ты себя заживо хоронишь. Думаешь, Отче хотел именно этого? Чтобы ты стал ходячим мертвецом? Что? Думал я не знаю о твоей абсурдной клятве?-- Томас глубоко вздохнул и чуть тише добавил: Агнес на тебя смотреть боится — думает, что ты её возненавидел за что-то. Она плачет по ночам, ты это знаешь, тень ты колокольная? Слова Томаса ударили Элиаса под дых сильнее любого клинка. Он замер, и его широкие плечи мелко дрогнули. — Ей так будет лучше, Брат Томас, — глухо ответил он, не поднимая глаз. — Чем дальше она от меня, тем меньше на ней моей грязи. — Грязи? — Томас возмущенно фыркнул. — Да ты на неё как на икону смотришь, дурень! Грязь — это то, что ты сейчас с собой делаешь. Она вянет без твоего доброго слова, как цветок без воды. Посмотри на неё завтра повнимательнее, если в тебе еще осталось сердце, а не камень надгробный. Томас отошел, оставив Элиаса стоять в темном коридоре. В ту ночь Элиас так и не уснул. Он сидел в своей каморке, глядя на спящий монастырь, и впервые за долгое время его рука сама потянулась к ране на боку. К причине, откуда все и началось.