За сломанным забором

Тишина в особняке Фелпсов была гулкой и давящей. Стоило отцу, Кеннету Фелпсу, уехать по делам, как весь дом замирал в неестественном, напряженном спокойствии. Слуги перемещались бесшумно, словно тени. Трэвис, десятилетний наследник этого каменного величия, оторвался от латинского текста и подошел к высокому окну библиотеки. Мысль о прогулке возникла сама собой, ядовитым и бунтарским ростком. Отец никогда бы не позволил ему гулять в одиночестве, без присмотра, — «порядочность начинается с дисциплиной, а дисциплина — с порядка во всем», — звучал в голове его низкий, размеренный голос. Но отца не было. А тишина в доме стала такой густой, что ею можно было подавиться. Трэвису вдруг отчаянно захотелось подышать воздухом, который не пахнет пылью старых книг и воском для паркета. Воздухом, который принадлежал бы только ему. Ступив на ухоженный изумрудный газон, Трэвис тут же почувствовал себя чужим на этой картинке идеального порядка. Воздух был свеж, пах скошенной травой и сырой землей, но даже этот запах казался казенным, будто его тоже выписали по рецепту садовника. Двор Фелпсов не был местом для игр. Это была территория для демонстрации благосостояния и контроля. Строгие геометрические клумбы с тюльпанами, выстроенными как солдаты на параде. Беседка, увитая плющом, похожая на торт. И этот вездесущий, давящий забор — высоченный, остроконечный. Он не защищал, он изолировал: от соседских глаз, от шума улицы, от всей той жизни, что кипела где-то за его пределами. Мальчик ненавидел этот двор. Здесь было негде спрятаться, не на что посмотреть, нечем заняться. Он вдыхал пресный воздух, пытаясь представить, как дышат другие мальчишки — полной грудью, смеясь и крича, когда гоняют мяч по пыльной улице, куда ему ходить было строго-настрого запрещено. Тук. Тихий, но отчетливый звук, похожий на удар о землю спелого яблока, заставил его вздрогнуть. Что-то упало в густые заросли папоротника у самого подножия забора. Трэвис насторожился, сердце забилось чаще от неожиданности. Он подошел ближе, раздвинул широкие листья. В темной влажной земле лежал потрепанный и кожаный, потертый до белизны на швах мяч, явно переживший сотни ударов о землю и стены. Прежде чем он успел сообразить, что делать, с другой стороны забора послышался сдержанный шорох и тихое ругательство: «Ёлки-палки!». Трэвис замер, прислушиваясь. Одна из старых досок за плотной изгородью, заметно дрогнула, а затем с противным скрипом отъехала в сторону, открыв узкую щель. Из щели, судорожно цепляясь тонкими, грязноватыми пальцами за края дерева, высунулась чья-то рука. Рука была бледной, почти фарфоровой. Она безуспешно тянулась к мячу, до которого не дотягивалась на пару сантиметров. Сердце Трэвиса колотилось теперь не от испуга, а от жгучего, щекочущего живот любопытства. Он сделал два бесшумных шага вперед, поднял прохладный, чуть влажный от росы мяч и на мгновение задержал его в руке, глядя на ту, чужую, все еще тянущуюся к нему ладонь с царапинами и болячками. «Низшие слои. Грязь. Болезни». Голос отца был силен, но сейчас он звучал приглушнно, словно из-за толстой стеклянной витрины. Перед ним была просто рука. Рука ребенка. Такой же, как у него, только в грязи и царапинах. Он медленно, почти церемониально, вложил мяч в дрожащие от напряжения пальцы. Рука тут же исчезла, словно испуганная улитка. Последовала пауза, полная невидимого вопроса и прислушивания. Трэвис отодвинул доску и она заскрипела сильнее, отъехала еще на несколько сантиметров, и в образовавшемся проеме показалась фигура. Трэвис замер, позабыв, как дышать. На земле перед ним сидел мальчик. На вид — его ровесник, но такой хрупкий, будто вылеплен из воска. Его голубые, неестественно яркие, как васильки, волосы до подбородка были растрепаны. Но больше всего Трэвис, против своей воли, уставился на лицо. Вернее, на то, что его скрывало. Гладкая, гипсовая маска, грубо выкрашенная в неровный розовый цвет, закрывала все: лоб, нос, щеки, рот. Видны были только глаза. Левый — широко раскрытый, ярко-голубой, поразительно живой и любопытный. Правый... Правый был таким же по цвету, но взгляд из-под него был неподвижным, чуть стеклянным. «Имитированный протез», — мелькнула у Трэвиса вычитанная где-то в энциклопедии мысль. Они молча смотрели друг на друга. Мальчик в маске сжимал в руках свой мяч, словно драгоценный артефакт. Трэвис в своем безупречном костюме с галстуком чувствовал себя нелепо, как музейный экспонат, вынесенный на улицу. «Надо что-то сказать. Первым. Я здесь хозяин», — пронеслось в голове. – Я… Трэвис, — выдавил он наконец, и голос прозвучал хрипло от непривычки к тишине. — Трэвис Фелпс. Мальчик в маске слегка наклонил голову набок. Его живой глаз прищурился — под гипсом, наверное, пряталась ухмылка. – Я Салли, — прозвучал тихий, но четкий голос из-под маски. Голос был обычным, мальчишеским,— Салли Фишер. Он не протянул руку для рукопожатия, и Трэвис был внутренне благодарен за это — он не знал, что делать в такой ситуации. Вместо этого Салли осторожно привстал, отряхивая поношенные, заплатанные на коленях штанишки. Его взгляд — один живой, один застывший — скользнул по стерильному саду, по громадному, словно дворец, дому, и в его голубом глазу не было ни зависти, ни робости. Лишь интерес исследователя, рассматривающего новый, незнакомый вид. «Он совсем не похож на нищего. Он похож на... на пришельца», — подумал Трэвис, и эта мысль почему-то горячее и ярче обрадовала его, чем любая похвала отца. В его мире, где все было расписано по правилам — молитвы, уроки, манеры, — этот странный мальчик с волосами цвета неба и гипсовым лицом был как живое существо из другой, запретной книги. Не из скучного учебника по теологии, а из той, про пиратов и тайные миры, что он прятал под матрасом. – Ты... это... ты оттуда? — нашелся наконец Трэвис, неуклюже кивнув в сторону щели в заборе, за которой виднелись крыши скромных, покатых домишек и клуб дыма из чьей-то трубы. Он боялся спросить «ты живешь там?», чтобы не звучать высокомерно. Салли кивнул, коротко и энергично. Его живой глаз снова уставился на Трэвиса, изучающе скользнув по его идеально выглаженному воротничку, который, казалось, впивался в шею. – А твой мячик... он сюда часто прилетает? – выдавил наконец Трэвис, отчаянно роясь в голове в поисках темы для разговора. Он чувствовал себя неловко. Он впервые общается с другим мальчиком. С ровесником. С незнакомым ребенком. – Первый раз, – ответил Салли. – Забор тут высокий, не перелезть... Он стукнул костяшками пальцев по старой доске, и та издала жалобный, визгливый скрип. Уголок рта Салли под маской, кажется, дрогнул. У Трэвиса тоже вырвалось короткое, неуверенное фырканье — почти смех. В груди у него расплескалось странное шипучее тепло, знакомое только по редким секундам, когда он оставался совсем один и мог просто сидеть, ни о чём не думая. И в этот самый момент далёкий, но чёткий, как удар хлыста, звук хлопнувшей двери автомобиля прорезал воздух. Вслед за ним в тишину особняка врезался голос. Негромкий, но от этого ещё более леденящий, точный и безжалостный, как лезвие: – Трэвис! Ледяная волна страха смыла то шипучее тепло, будто вылила на костёр ушат ледяной воды. Трэвис вздрогнул всем телом, глаза его стали круглыми, как блюдца. Он метнул испуганный взгляд на Салли, и ему показалось, что тот мальчик съёжился, будто от удара, хотя голос и не был обращён к нему. – Мне... ну, всё, я побежал! – прошептал Трэвис, и в его голосе прозвучала такая явная, непроизвольная виноватость, будто он был пойман на месте преступления. Салли молча кивнул, только сильнее прижал потрёпанный мяч к груди, словно тот мог его защитить. Охваченный внезапной, слепой паникой (отец ненавидел, когда его заставляли ждать), Трэвис схватил отодвинутую доску и с силой, превосходящей его собственные возможности, втиснул её на место. Доска заскрипела протестуя, скрывая голубые волосы, розовую маску и тот один-единственный, слишком понимающий голубой глаз. Щель исчезла, снова превратившись в гладкую, неприступную стену из тёмного дерева. Мир снова разделился на «здесь» и «там». – ТРЭВИС! – Голос отца прозвучал уже с террасы, ближе, и в нём зазвенела стальная нотка нетерпения и раздражения. – Иду, отец! Сейчас! – прокричал Трэвис, сорвавшись с места и побежав к дому, к порядку, к правилам, к скучным учебникам. Но пока он бежал, ему казалось, будто к спине, к его накрахмаленному пиджаку, намертво прилип чужой, невесомый взгляд. Он пробивался сквозь толщу старого забора, сквозь доски и краску. Трэвис ворвался в прихожую, едва переводя дух. Кеннет Фелпс стоял, снимая перчатки, медленно и тщательно. Его спина была прямая, как клинок. Он не обернулся. – Две минуты, – произнес отец ровным, лишенным интонации голосом. – С момента моего сигнала. Где ты был? Сердце Трэвиса ушло в пятки. – На… на заднем дворе, отец. Дышал воздухом, – выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Кеннет наконец повернулся. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по сыну с головы до ног, будто высматривая изъян. – Дышал воздухом, – повторил он, и в его голосе зазвучала тонкая, ядовитая насмешка. – У тебя на ботинке земля. Трэвис невольно посмотрел вниз. На носке его идеально начищенного правого ботинка действительно красовалось крошечное, но отчетливое пятнышко влажной земли, темное на черной коже. Он, должно быть, наступил, наклоняясь к кустам. Паника, острая и липкая, сжала горло. – Я не заметил... – «Я не заметил» – не оправдание, – перебил его отец, сделав шаг вперед. Он не повышал голос, но от этого становилось только страшнее. – Заметить – твоя обязанность. Контроль над собой – прежде всего. Эта грязь, – он почти небрежно указал перчаткой на ботинок, – символ. Символ небрежности. А небрежность – путь к упадку. Наш род не допускал упадка. Никогда. Он внезапно протянул руку. Трэвис инстинктивно отпрянул, но это была не пощечина. Кеннет грубо сжал его подбородок пальцами, заставив поднять голову и смотреть ему прямо в глаза. Отцовские пальцы были холодными и твердыми, как щипцы. – Твои глаза бегают. Ты взволнован. Почему? Что ты на самом деле делал в саду? Мысль о щели, о голубых волосах и гипсовой маске пронеслась в голове Трэвиса, как удар молнии. Если отец узнает...Он заставил себя замереть, сделать взгляд пустым и послушным, каким он был на уроках. – Ничего, отец. Просто... просто слушал птиц. Кеннет прищурился, изучая его еще несколько невыносимо долгих секунд. Потом отпустил его подбородок с таким видом, будто отложил в сторону неинтересный инструмент. – Птицы. Безделье – тоже порок. Пойдешь наверх. Повтори таблицу умножения на двенадцать и напишешь ее десять раз. Пока не выучишь так, чтобы ни одна ошибка не смогла просочиться в твой разум, как эта грязь – на твой ботинок. Понял? – Да, отец. – И приведи себя в порядок. Ты выглядишь рассеянным. Фелпс не может позволить себе выглядеть рассеянным. Мальчик лишь коротко кивнул. Трэвис поднялся по лестнице, ощущая на своей спине тяжелый, неотступный взгляд. Каждая ступенька отдавалась в висках глухим стуком: обманщик, обманщик, обманщик. Он закрыл дверь в свою комнату, прислонился к ней спиной и выдохнул, чувствуя, как дрожь, которую он сдерживал, наконец прокатывается по телу. Но даже сейчас, глядя на скучную белую стену напротив, он не видел ее. Он видел голубой глаз, прищуренный будто от улыбки, и слышал мелодичный голос. Он подошел к окну. Оно как раз выходило на задний двор, где он познакомился с Салли... Забор стоял непроницаемый, монолитный, охраняющий свою тайну. Трэвис положил ладонь на холодное стекло. «Завтра, – повторил он про себя уже без тени сомнения, глядя на ту самую доску в глубине сада. – Я приду завтра. Обязательно».