За сломанным забором

Мысли о Салли витали в голове Трэвиса, как стайка дерзких, разноцветных мотыльков, вырвавшихся из-под стекла энтомологической коробки. За столом, уставленным ослепительным фарфором и холодным, отполированным до зеркального блеска серебром, он не видел ничего. Идеально прожаренный омлет превращался в серую массу, а апельсиновый сок в хрустальном графине казался просто пятном солнечного света. Его внутренний взор был прикован к хрупкому силуэту у старого забора, к голубому, как кусочек весеннего неба, взгляду, пробивавшемуся сквозь щель в гипсовой маске. В этом взгляде был целый мир — запретный, дышащий, живой. – Трэвис? Голос отца, ровный, отточенный и безжизненный, прорезал воздух, но не достиг цели. Трэвис продолжал смотреть в одну точку и мысленно представлять образ Салли. – ТРЭВИС! Ложка с тонким, виноватым звоном упала на блюдце. Трэвис вздрогнул всем телом, будто его с силой дернули за невидимую нить, привязывающую к стулу. Мир с резким щелчком вернулся в фокус: слишком яркий свет люстры, слишком громкое тиканье напольных часов в гостиной. – Д-да, отец? Кеннет Фелпс медленно, с театральной неспешностью, отложил газету. Его глаза, серые и холодные, как галька на дне глубокого колодца, принялись изучать сына, выискивая изъян, пятно, малейший признак неповиновения. – Ты слышал, что я спросил? – Э... ну... – Трэвис лихорадочно пытался просеять сквозь сито памяти обрывки сказанных отцом фраз, но в ушах стоял только звон собственной паники. Напряжение повисло в столовой, сдавив горло. В этот миг, словно ангел-хранитель, посланный самой ироничной судьбой (Трэвис точно знал, что настоящие ангелы обходят особняк Фелпсов стороной), в дверях замер дворецкий. – Сэр, вас к телефону. Из магистрата. Это срочно. Легкая, почти невидимая тень досады промелькнула на каменном лице Кеннета. Он откинул белоснежную льняную салфетку, и этот жест был полон такого презрения к прерванной трапезе, что Трэвис невольно съёжился. Отец вышел. Минуты, пока его низкий, размеренный голос доносился из холла, растянулись для Трэвиса в трепетную вечность. Когда Кеннет вернулся, его лицо было озабоченным. – Сегодня задержусь, – предупредил он, уже натягивая перчатки, будто облачаясь в доспехи. Его указательный палец метнулся в сторону Трэвиса. – К моему возвращению все определения из «Основ естествознания» должны отскакивать от зубов. Без единой запинки. Понял? И, не дожидаясь ответа, который и не требовался, он удалился, оставив за собой ядовитый шлейф дорогого одеколона. В груди Трэвиса взметнулась дикая, бесшабашная радость, такая острая, что перехватило дух. Он едва удержался, чтобы не закричать или не запрыгать на месте. Почти весь день... Целая вселенная времени, подаренная ему капризом судьбы! Он вскочил из-за стола так стремительно, что чуть не опрокинул стул. Проигнорировал укоризненный взгляд дворецкого и побежал — не пошел, а именно побежал — во двор. На пороге в лицо ударил ветер, пахнущий свободой и мокрой землёй. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках гулким боем барабана, когда он подбежал к тому самому, теперь уже священному месту у забора. Доска была на месте. Он замер, боясь разочарования, боясь, что вчерашнее чудо было сном. Потом тихо кашлянул. Щель тут же дрогнула, ожила. Доска отъехала с уже знакомым жалобным скрипом, и в проёме, как самое дорогое привидение, показался Салли. За непроницаемой гипсовой маской нельзя было разглядеть улыбку, но его живой глаз заискрился таким тёплым, узнающим светом, что Трэвис почувствовал, как по его спине разливается тепло. – Привет, – прошептал Салли, и его голос был похож на шелест листвы. – Привет, – выдохнул Трэвис, и его собственная, долго сдерживаемая улыбка растянулась на все лицо. Они устроились по разные стороны забора, в тени старого клёна. Салли оказался удивительным собеседником. Он рассказывал не по учебникам, а по жизни. О том, как однажды полез спасать котёнка, который застрял на дереве. О том, какие облака предвещают солнце, а какие — долгий дождь или вовсе ливень. Он говорил о вещах, о которых Трэвис знал лишь сухие, выхолощенные определения. У Салли же всё было наполнено запахами, звуками, приключениями. Трэвис слушал, затаив дыхание, ловя каждое слово. Голос Салли был тихим, спокойным, в нём не было ни жалоб, ни суеты — только ровное, текучее повествование. Сам Трэвис почти ничего не рассказывал о себе. Слова об отце, о латыни, о давящем порядке застревали комом в горле. Жаловаться казалось низким, почти предательством этого нового, чистого мира, что возник между ними. – А почему... твоя маска розовая? – осторожно спросил Трэвис, когда в разговоре наступила пауза. Салли на мгновение замер. Его тонкие пальцы потянулись к гипсовой плоскости щеки, легонько прикасаясь к ней. – Это... что бы помнить. – тихо сказал он, и в его обычно ровном голосе прозвучала глубокая, тихая нота. – Это мамин любимый цвет. Трэвис почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри. – А она... где сейчас? Салли не ответил сразу. Он поднял голову и задумчиво указал пальцем вверх, в проступающую сквозь листву лазурь неба. – Папа... отец говорил, что она там. Где звёзды. У нас есть чердак. Я часто смотрю на них оттуда и думаю... Вот на той, самой яркой, наверное, она и сидит. Греется. Сердце Трэвиса сжалось так больно и остро, будто его с силой стиснули в кулаке. По лицу разлился жгучий стыд за свой бестактный вопрос. Он полез с расспросами туда, где боль была настоящей, жгучей, ещё не остывшей, будто рана, на которой ещё не засохла корочка. – Прости, я не... – залепетал он и, чтобы заглушить неловкость, быстро спросил: – Что за чердак? И Салли, будто благодарный за смену темы, оживился. Он рассказал о своём тайном убежище — маленьком, пыльном чердаке под самой крышей их дома. О том, как там пахнет старым деревом и сушёными травами, как сквозь запылённое стекло окошка весь мир кажется игрушечным и беззлобным, как там хранятся «сокровища»: интересные камушки, найденные по дороге в школу, сломанная, но очень красивая брошь и несколько потрёпанных книжек с картинками. Разговор лился легко, время таяло, как сахар в тёплом чае. Тени от деревьев вытянулись, уже почти дотянувшись до дома. Вдруг, среди тишины и убаюкивающего голоса Салли, раздался новый, странный звук: низкое, протяжное, жалобное урчание. Трэвис замолчал, нахмурившись. Звук доносился от Салли. Мальчик в маске слегка сгорбился, вжав голову в плечи, и положил ладонь на живот, будто пытаясь утихомирить невидимого зверька внутри. Плечи Салли напряглись от смущения. – Прости... Это живот ворчит. Трэвис знал это. Когда-то он заучивал строение пищеварительной системы, функции желудочного сока и перистальтики. Но звук голода... живой, постыдный, настойчивый — был для него откровением. В его стерильном мире не существовало голода. Еда возникала по мановению руки, как по волшебству — обильная, разнообразная, безо всяких просьб и напоминаний. Даже слуги, он был в курсе, питались сытно и по расписанию — отец считал голодную прислугу вороватой, неэффективной и, что греха таить, неприятной для взгляда. Урчание повторилось, более громкое и требовательное. В этот миг Трэвис увидел Салли — хрупкого, живого, голодного. Это знание ударило его в солнечное сплетение с такой силой, от которой перехватило дыхание. Оно было пронзительнее и правдивее всех заученных молитв и правил. – Сиди тут! – вдруг скомандовал он, вскакивая на ноги. Голос его звучал непривычно громко и властно. – Никуда не уходи, понял? Я сейчас! Не дожидаясь ответа, он рванул прочь от забора, к старой, полузабытой яблоне в самом дальнем углу сада. Её плоды — мелкие, корявые, с чёрными точками и причудливыми боками — никогда не попадали на стол Фелпсов. Они считались «падалицей», недостойной внимания, но Трэвис однажды на свой страх и риск попробовал их. И, на удивление, было вкусно. Он быстро набрал полную охапку, задирая пиджак, чтобы сделать подобие сумки, и с трудом удерживая налившиеся вечерней прохладой тяжёлые яблоки. Он примчался обратно и, почти не глядя, вывалил свой бесценный груз на мягкую траву перед Салли. Яблоки, красные и душистые, покатились во все стороны. Салли замер. Его живой глаз — широкий, изумлённый — перебегал с красных плодов на Трэвиса, с Трэвиса обратно на яблоки. В этом взгляде читался не просто голод. Там было нечто большее: растерянность и какая-то глубокая, бездонная, тихая благодарность. Он медленно, почти с благоговением, протянул руку, взял самое румяное яблоко, заботливо протёр его о поношенный рукав своей рубашки. Потом, ловко приподняв маску снизу ровно настолько, чтобы просунуть яблоко, откусил. Хруст был невероятно громким, сочным и звонким в наступившей вечерней тишине. – Спасибо, – прозвучало из-под гипса, и голос Салли дрогнул, задрожал, как поверхность воды от упавшей капли. Трэвис хотел ответить, хотел смущённо буркнуть, что это ерунда, что яблок тут целое дерево, что они всё равно пропадают... Но в этот миг до них донесся отдалённый, но чёткий, как удар по нервам, рокот мотора — звук, который Трэвис знал так же хорошо, как стук собственного сердца. К дому подъехала машина отца. Всё внутри похолодело и оборвалось. – Я побежал! – выпалил он, вскакивая. – Завтра... обязательно приди завтра, ладно? Он бросил последний взгляд на Салли, который, бережно собирая в подол рубашки рассыпавшиеся яблоки, кивнул — коротко, но твёрдо. Трэвис помчался к дому, влетел в боковую дверь, взлетел по лестнице, словно преследуемый призраками, и замер посреди своей роскошной, бездушной комнаты, прислушиваясь к бешеному стуку в груди. В кабинете, за раскрытым учебником «Основы естествознания», он не прочёл ни строчки. Определения смешались в голове в единый белый, бессмысленный шум. Он сидел, уставившись в окно, на погружённый в синие сумерки сад. Там, у старого забора, остался мальчик с лицом из гипса и подолом, полным краденых яблок. И этот образ горел в его памяти. Внизу тяжко и мерно громыхнула входная дверь. Послышались шаги — твёрдые, неумолимые, отмеривающие пространство и время. Отец. Скоро будет проверка. Скоро будет боль. Возможно, оплеуха, удар тростью по спине, ледяная тирада о безответственности. Трэвис сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Но перед его внутренним взором снова встал живой, голубой взгляд, полный немого изумления от простых яблок. «Это того стоило», — подумал он, и мысль эта была ясной и несомненной, как аксиома. Пусть даже за эту аксиому теперь придётся заплатить свою цену.