За сломанным забором

Прошло еще три года. Три года — не просто срок, а целая геологическая эра в масштабах их юных жизней. Шестнадцать — возраст, когда тело внезапно вспоминает свою животную природу, наливаясь непрошеными силами и упрямыми желаниями, а мысли путаются, становясь дерзкими, стыдными и ослепительно острыми. Их тайная дружба, как живой организм, тоже взрослела, меняя оттенки, обрастая новыми, трепетными и пугающими слоями. Салли первым уловил эти перемены в Трэвисе. Его друг вытянулся, словно молоде дерево, рвущийся к солнцу из тесного палисадника, — стремительно и неудержимо. Детская угловатость сменилась четкими, почти скульптурными линиями: проступили скулы, очертилась решительная линия челюсти, плечи раздались вширь, обещая стать по-настоящему мужскими, мощными, способными удержать груз. Салли ловил себя на том, что подолгу засматривается на эту новую, незнакомую стать, особенно когда Трэвис, смеясь, запрокидывал голову, оголяя шею. Эти мысли казались ему запретными, и он яростно, с внутренней паникой, отгонял их, списывая на коварный подростковый возраст, который будто подменил его чистые чувства чем-то тревожным и горячим. Трэвис тоже видел, как меняется Салли. Тот не так вырос ввысь, но словно уплотнился изнутри, стал раскованнее, увереннее в своих лисьих, грациозных движениях. Но сегодня, едва Трэвис протиснулся на чердак, его взгляд упал не на знакомую розовую плоскость, а на новую, белую маску. Не ослепительно-белую, а матовую, гипсовую. И всё же, на её правой стороне, горело знакомое пятно — аккуратный, будто вырезанный лепесток, розовый фрагмент. Он был так искусно вмонтирован, что казался частью замысла, а не заплаткой. — Обновки? — осторожно спросил Трэвис, не отрывая взгляда от этого странного сочетания скорби и верности. Он не удержался и поднял руку, кончиками пальцев коснувшись прохладной гипсовой «брони» у самого края розового вкрапления. Прикосновение было почти ритуальным. Салли хихикнул, но в звуке послышалась лёгкая, смущённая дрожь. — Да, старый... стал маловат. Но было жаль расставаться с ним. Я... я отколол от него кусочек. И приклеил сюда. Чтобы... чтобы память о ней всегда была со мной. Он не назвал «её» по имени. Не нужно было. Трэвис сразу понял — о маме. О её любимом цвете. О той части прошлого, которую Салли отчаянно цеплял, даже меняя свою защитную скорлупу. Трэвис не стал давить и засыпать вопросами. Он лишь молча кивнул, и его палец на миг задержался на шершавой границе между белым и розовым, словно благословляя этот странный, трогательный гибрид памяти и необходимости. А еще — Салли начал носить два коротких, озорных, взъерошенных хвостика у висков, из-под которых выбивались синие пряди. «Просто нравится», — бросал он в ответ на немой вопрос Трэвиса, и в его голосе звучал вызов миру, который всегда диктовал, как надо. Трэвис же, в свою очередь, не мог удержаться — он постоянно норовил потрогать эти хвостики, легонько дернуть за кончики, будто проверяя на прочность эту новую, чуть дерзкую и такую живую часть друга. Их главным убежищем, их капителью и склепом, по-прежнему оставался чердак с дырявой крышей, ставший свидетелем их взросления. Салли, скрепя сердце, возобновил походы в школу — хоть и не частые, больше для галочки. визиты учителей или соцработников в их затхлый, пропахший тоской и спиртом мирок заставил его вернуться за парту. Он не хотел проблем, лишнего, цепкого внимания к их с отцом угасающему бытию. Однажды, бродя по закоулкам его района, у Салли развязался шнурок на потрепанном кроссовке. — Блять... — с искренней, житейской досадой выругался он вслух, приседая на корточки. Трэвис замер, как олень на звук выстрела. Он искренне, до мозга костей удивленно нахмурился. — «Блять»? — переспросил он, растягивая слово, пробуя его на вкус, который оказался горьким и острым. — Что это за слово? — Он действительно не знал. Лексикон дома Фелпсов был стерилен, как операционная, очищен от любой грубости, как скатерть от пятен — любая эмоция выше допустимой нормы считалась пятном. Салли смущенно почесал затылок, его живой глаз беспокойно метнулся в сторону. — Ой, Трэвис, забудь. Это плохое слово. Не повторяй. — Откуда ты его узнал? — настаивал Трэвис, в котором проснулся лингвистический азарт первооткрывателя. — Да так... одноклассники. Оно... ну, выражает чувства, — сдавленно пробормотал Салли, чувствуя себя вдруг виноватым, будто осквернил что-то чистое. Так, совершенно ненамеренно, Салли стал невольным учителем, проводником в запретный мир грубой, но живой речи. Вскоре их беседы на чердаке, в укромных уголках сада или на крыше старого сарая стали пестреть диковинной, бунтарской лексикой. Для Трэвиса каждое новое слово было слаще запретного варенья, ключиком к потайной двери в настоящую, не прилизанную жизнь. — Меня заебала училка по матеше, — мог с раздражением выдохнуть Салли, тыкая пальцем в замусоленный учебник. — Ничего не понимаю. Трэвис объяснишь? Или Трэвис, сбрасывая наконец-то тяжкую, невидимую маску идеального сына, с животным наслаждением выдыхал в пространство чердака: — Да в пизду этого отца и все его правила! Пусть подавится своей латынью! И они заливались тогда громким, очищающим, почти истеричным смехом, чувствуя, как эти грубые, рубленые слова разрывают тиски их повседневности, высвобождая клокочущую внутри ярость и отчаяние. Это был их тайный язык, шифр, язык свободы и бунта, на котором они могли сказать всё, что болело. Ругательства становились их молитвами, а смех — отпущением грехов. *** Отец Трэвиса уехал на целый день по делам, оставив после себя вакуум тишины, наполненный сладким предвкушением свободы. Салли же в тот день просто сбежал с занятий. Небо над дырявым чердаком было бесконечно синим, чистым и многообещающим, как сама юность. Они болтали, смеялись, валялись в золотистом сене, и весь остальной мир — с его законами, отцами и страхами — растворялся, переставал существовать. — Трэв, я тут нашел кое-что, — Салли таинственно понизил голос и вытащил из потертого кармана джинсов помятую, одинокую сигарету. Он держал ее осторожно, почти благоговейно, как диковинного жука. Трэвис смотрел на белый, аккуратный цилиндр с холодком тревоги, пополам с острым любопытством, копошащимся под ложечкой. Его внутренний мир, вышколенный отцом, тут же выдал тревожные сигналы: вдруг запах? Вдруг отец, с его звериным чутьем на неповиновение, учует? Вдруг станет плохо? Но запретность момента, желание быть на одной волне с Салли, который уже давно жил в мире, полном таких рискованных «вдруг», перевесило страх. Словно переступая незримую черту, он твердо сказал: — Давай. Салли, стараясь выглядеть бывалым и небрежным, с нарочито громким щелчком чиркнул спичкой. Пламя дрогнуло, осветив его гипсовую щеку. Трэвис, с непривычки, обхватил фильтр губами так, будто это был медицинский мундштук. Первая затяжка ворвалась в горло едким, незнакомым жаром, грубым и безжалостным. Трэвис закашлялся, спазмы сжали грудную клетку, глаза мгновенно наполнились предательскими слезами. — Блять... — прохрипел он сквозь кашель. — Не переживай, так у всех первый раз, — похлопал его по спине Салли, старательно скрывая собственную легкую дрожь в пальцах. Он не был таким уж опытным. Когда кашель утих, оставив после себя жгучее воспоминание, Трэвис, движимый упрямством, рискнул на вторую затяжку. Меньшую, осторожную. И тогда пришел эффект. Не громовой, а тихий, подкрадывающийся. Легкое, почти приятное головокружение, будто земля на миг уплыла из-под ног, оставив его в невесомости. По телу пробежала расслабляющая, теплая дрожь, а острые, режущие углы реальности — ледяной взгляд отца, кипа учебников, вечный, глодающий страх — на секунду сгладились, затянулись сизым, текучим дымком, за которым все казалось дальше и неважнее. — Ну как? — с нетерпением и скрытой надеждой спросил Салли, наблюдая за его лицом. — Охуенно... — честно, с удивлением выдохнул Трэвис, глядя на кольцо дыма, которое он нечаянно выпустил. Потом протянул руку за сигаретой. Салли передал. Тот, щелкнув почти незаметной защелкой на затылке, чуть приподнял нижний край маски у рта и втянул дым быстрым, ловким движением. Они докурили молча, передавая тлеющий цилиндр туда-сюда, будто совершая странный, интимный ритуал. — Если понравилось, — деловито, с важным видом пообещал Салли, прямая окурок в щель между потрескавшимися половицами, — буду добывать. Знаю, где у старших можно стрельнуть. — Ты меня только плохому учишь, — ткнул его плечом Трэвис, но в его глазах не было упрека, только усталая, счастливая улыбка. И они снова засмеялись, легкие еще щипало от дыма, а в воздухе, смешавшись с запахом сена, повис сладковато-горький шлейф их взросления. Расслабленный никотиновым угаром и абсолютным, безоговорочным доверием к тому, кто лежал рядом, он начал говорить. Не просто болтать, а изливать. О мелких, но ежедневных унижениях. Салли слушал. Не просто ушами, а всем существом. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и его живой глаз был прикован к Трэвису. В этом взгляде не было жалости — было сосредоточенное понимание, тихое со-проживание каждой сказанной мелочи. Он был губкой, впитывающей чужую боль. И в этой атмосфере предельной, раздетой до нервов откровенности, Трэвис спросил. Нежно, почти невзначай, глядя в синее небо над ними: — А ты... ты его когда-нибудь снимаешь? Протез? Вопрос повис в воздухе, нарушив хрупкое равновесие. Салли замолчал. Не просто перестал говорить — он застыл. Даже его дыхание, казалось, притаилось. Его пальцы непроизвольно потянулись к гипсовой плоскости щеки, коснулись её, как бы проверяя границу. — Только перед сном, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал приглушенно, будто из-за толстой стены. — Или... когда совсем один. Когда уверен, что никто не увидит. «Неужели все настолько плохо?» — пронеслось в голове у Трэвиса леденящей волной. Его собственные невзгоды внезапно показались мелкими царапинами по сравнению с этой постоянной, физической необходимостью скрываться. Он хотел спросить «почему?», хотел сказать «я же не увижу ничего страшного», но слова застряли в горле комом стыда и такта. Вместо этого он лишь молча кивнул, уставившись на проплывающее облако. Салли, словно почувствовав его дискомфорт, резко встряхнулся. Его движение было резким, почти суетливым. — Слушай, Трэв, — он порылся в кармане своих потрёпанных брюк и извлёк мятую, в потёртой фольге, мятную конфету. — На, возьми. Разжуй. Мало ли... придерётся. Он имел в виду отца. Этот простой, заботливый жест — конфета, чтобы скрыть запах табака, который уже почти улетучился, но мало ли — тронул Трэвиса до глубины души сильнее любой громкой клятвы. В этом жесте была вся суть Салли: практичная, острая забота, обёрнутая в грубоватую упаковку уличной смекалки. Время, этот неумолимый надзиратель, снова напомнило о себе. Проводить Трэвиса к забору в этот раз вышло особенно тяжело. Сумерки сгущались, окрашивая мир в синие, печальные тона. У самой щели они замерли, и тишина между ними была густой, тягучей, наполненной всем несказанным за день. Их объятие в этот раз было иным. Не быстрым, не дружески-похлопывающим. Они притянулись друг к другу медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой среды. Салли обхватил Трэвиса, вжался лбом в его плечо. Трэвис ответил тем же, опустив лицо в его голубые, пахнущие дымом волосы. Они стояли так, не двигаясь, и секунды растягивались в минуты. Тела запоминали это взаимное прикосновение, эту хрупкую целостность, которую вот-вот нарушит холодная реальность по разные стороны забора. Им не хотелось отпускать. Казалось, если держаться достаточно крепко и долго, можно остановить время. Но отпустить пришлось. Трэвис, с трудом отлепившись, с горькой усмешкой пролез в узкую щель, чувствуя, как ткань его дорогой рубашки цепляется за шершавое дерево. — Чёрт, — прошипел он, уже на своей территории, оглядывая предательски узкий проём. — Надо будет «сломать» ещё одну доску. Или две. Чтобы пролезать можно было нормально. Салли лишь кивнул из темноты, его глаз блеснул, как одинокая звезда, и доска плавно встала на место, разрезав их взгляды. Трэвис дошёл до своего особняка, до своей комнаты, на автопилате. Дверь закрылась с тихим щелчком, и он рухнул на огромную, холодную постель, чувствуя, как адреналин и никотин покидают тело, оставляя после себя ватную пустоту и лёгкую тошноту. Он повернулся на спину, и его пальцы наткнулись на твёрдый, знакомый выступ под тонкой тканью рубашки. Сокровище. Сиреневый камешек. Года три назад он проделал в нём аккуратное отверстие шилом из отцовского письменного прибора (кощунственное действие, за которое он потом долго каялся) и повесил на крепкую льняную нитку. Теперь он носил его на шее, под одеждой, всегда. Не украшение. Оберег. Талисман против духов дома Фелпсов, материальное доказательство того, что другая, настоящая жизнь — не сон. Он расстегнул воротник, вытащил камень. В свете высокой, бледной луны, заливавшей его комнату холодным молоком, камешек преобразился. Он не просто сверкал — он светился изнутри сокровенным, сиреневым сиянием, будто в нём была заперта крошечная частичка того самого чердачного неба. Трэвис зажмурился, сжимая оберег в ладони. Шершавая, гладкая поверхность, тёплая от тепла его тела. Он водил пальцами по верёвочке, чувствуя каждое переплетение грубой льняной нити… Нитка... Верёвка... Прочная верёвка... Канат... Мысли, вялые и обрывичные, начали кружиться в уставшей голове. Образы всплывали и тонули: корабли из книг, канатные лестницы, альпинисты в журналах по естествознанию… Канат. Трэвис резко открыл глаза. В темноте они горели не отражённым лунным светом, а внутренним, яростным огнём озарения. Он вскочил с кровати, как будто его ударило током. — Канат! — прошептал он в беззвучную тишину комнаты. — Точно! Чёрт, как я раньше не додумался?! План, грубый, дерзкий и идеальный, начал складываться в его голове с быстростью падающего домино. Не просто расширить щель. Не просто тайком проносить Салли через калитку под носом у спящего сторожа (это было слишком рискованно). Нет. Канат. Сброшенный с его окна на втором этаже. Окно выходил в самый глухой угол сада, заросший диким плющом и старыми липами, туда, куда даже садовник заглядывал раз в сезон. Оттуда — до земли. А там, в густой тени, можно спрятать всё что угодно. Можно будет спуститься самому. Можно будет подняться Салли. Можно будет впустить его в свой мир. Пусть не в роскошные залы, в ночную, окутанную тайной часть его владений. Но это будет его территория, его дерзкий вызов отцовским запретам. Это будет их общая, ещё более рискованная и от того ещё более сладкая тайна. Он стоял посреди комнаты, сжимая в потной ладони сиреневый камешек, и впервые за много лет чувствовал не страх перед будущим, а нетерпеливое, жгучее ожидание. Он уже видел это: тёмную фигурку, карабкающуюся по верёвке в лунном свете, тихий смех в темноте комнаты, ещё один шаг к тому, чтобы стереть ненавистный забор если не в реальности, то в их с Салли вселенной. Это того стоило. Это стоило всего.