Сойти с ума

Перси откинулся на спинку потрепанного уличного кресла, наблюдая, как последняя группа новичков — восьми- и девятилетние полукровки с еще не до конца освоившимися взглядами — потоком высыпает с веранды Большого дома. Кто-то спорил о том, кто круче — Арес или Афина, кто-то пытался запомнить имена всех двенадцати олимпийцев. Один мальчишка с рыжими кудрями тащил за собой бронзовый меч, который был ему явно не по росту. Перси невольно усмехнулся. Шесть лет назад он сам был таким — растерянным, ошарашенным, с трудом верящим, что боги реальны и что он, Перси Джексон, имеет к ним самое прямое отношение. Сейчас боги были чем-то вроде неудобных родственников. Существующими. Иногда полезными. Чаще — проблемными. — Занятное занятие, — пробормотал он, прикрывая глаза от послеполуденного солнца. — Рассказывать детям мифы, зная, что половина из них — сильно приукрашенная правда. Хирон, складывавший свитки на столе, негромко фыркнул — звук, который у кентавра был чем-то вроде смеха. — Мифы существуют, чтобы преподавать уроки, Перси. Не обязательно буквальную точность. — Ага. Урок номер один: не злите богов. Урок номер два: если вы их разозлили, бегите как можно быстрее. — Весьма практичный подход, — согласился Хирон с легкой иронией. Перси открыл один глаз, покосившись на наставника. Хирон выглядел спокойным, как всегда — твидовый пиджак, задумчивое выражение лица. Несколько тысяч лет опыта обучения героев научили его невозмутимости. Перси иногда завидовал этому спокойствию. — Кстати, — Перси потянулся, разминая затекшие плечи после утренней тренировки с новенькими, — ты сегодня говорил, что Дионис был… как ты выразился? «Воплощением божественной красоты и юношеского совершенства»? Он не удержался от ухмылки. — Серьезно? Хирон поднял бровь. — Дионис — бог вина, экстаза и театра, Перси. В древности его изображали прекрасным юношей, увенчанным плющом, с леопардовой шкурой на плече. Менады следовали за ним, завороженные. Перси попытался представить. Не вышло. В его голове Мистер Д навсегда остался полноватым мужиком средних лет с вечно недовольным выражением лица, в гавайской рубашке и с банкой диетической колы в руке. Который называл его «Перри Джонсон» или «Питер Йоханссон», хотя прекрасно знал настоящее имя. Пятьдесят лет наказания — директорство лагеря и абсолютная трезвость — явно не пошли ему на пользу в плане настроения. И отыгрывался он на окружающих. — Знаешь, — протянул Перси, — мне как-то трудно это представить. — Что именно? — Мистера Д. Красивым. Или… молодым. Или вообще кем-то, за кем кто-то захочет бегать в экстазе. Хирон тихо рассмеялся, качая головой. — Боги выбирают обличья, которые им удобны, Перси. Или которые соответствуют их настроению. Дионис предпочитает… скажем так, менее привлекающее внимание воплощение в последнее время. — Более сварливое, ты хотел сказать. — Тоже верно. Перси снова откинулся на спинку кресла, глядя на лагерь — на озеро, на арену, на постройки, разбросанные по склону холма. Лагерь полукровок. Дом. Единственное место, где он по-настоящему понимал правила игры. — Я знаю, что боги могут менять внешность, — сказал он задумчиво, скорее самому себе. — Я видел их в разных обличиях. Отца, например. Он замолчал. Воспоминания о встречах с отцом всегда были странными — восторг смешивался с неловкостью, гордость — с обидой за годы отсутствия. — И все равно, — продолжил Перси тише, — иногда это не укладывается в голове. Что один и тот же бог может быть… кем угодно. Слова вышли ровными. Почти отстраненными. Просто мысль вслух. Философское размышление восемнадцатилетнего полубога, который слишком много видел, чтобы удивляться, но еще недостаточно, чтобы перестать задумываться. — О, как трогательно. Голос был ленивым, насмешливым — и совершенно неожиданным. Перси замер. Обернулся. В дверях Большого дома стоял Дионис. Но не тот Дионис, которого Перси знал. Бог небрежно опирался на дверной косяк плечом, одна рука закинута за голову, поза расслабленная до неприличия. Он выглядел молодым — не сильно старше самого Перси, может, двадцать, максимум двадцать два. Волнистые черные волосы ниспадали до плеч, и в них был вплетен венок из свежего плюща, темно-зеленого, живого, с мелкими белыми цветами. Золотистая, нежная даже на вид кожа. Белая ткань — хитон? — небрежно обвивала тело, оставляя одно плечо обнаженным. На этом плече покоилась шкура леопарда, пятнистая, роскошная. Босые ноги. Идеальные пропорции — не перекачанные мышцы, как у Ареса, а что-то более… естественное. Опасное в своей легкости. И глаза. Фиолетовые, глубокие, с красноватым отливом — цвет спелого винограда, цвет вина на закате. Они смотрели на Перси с ленивым весельем, с чем-то хищным и древним, что пряталось за маской юношеской красоты. Перси забыл, как дышать. — Воображение смертных, — протянул Дионис, улыбаясь одними губами, — всегда было их самым слабым местом. Вы видите то, что хотите видеть. Или то, что вам позволяют видеть. Он сделал шаг вперед, грациозно оттолкнувшись от двери, и воздух на веранде сгустился — запах винограда, запах лета, что-то пьянящее и теплое. — Так что, Питер Джонсон, — продолжал бог, и насмешка в голосе стала острее, — все еще трудно представить? Перси не слушал. Он смотрел — на изгиб губ, на линию ключиц, на то, как солнце играло в черных волосах, на фиолетовые глаза, которые, казалось, видели его насквозь — и понимал одну простую, ужасающую вещь. Он попал.