Сойти с ума

Перси Джексон сходил с ума. Это выражение казалось ему весьма подходящим. И очень ироничным, учитывая, как именно он дошел до такого состояния. Бог безумия и экстаза. Ха-ха. Мойры явно имели чувство юмора. Прошло три дня с того момента на веранде. Три дня, в течение которых Перси ловил себя на том, что подозрительно часто проходит мимо Большого дома. Или хотя бы бросает взгляд в ту сторону. Или мысленно там оказывается. И каждый раз высматривает вполне конкретную фигуру. Это было жалко. Он это понимал. Взрослый парень, герой, переживший столько всего, что хватило бы на несколько жизней, — зависает у Большого дома как влюбленный идиот. Перси понимал, что бог его просто дразнил. Что это была демонстрация, насмешка — ответ на его неосторожные слова о том, что трудно представить Мистера Д красивым. Ну вот, представь теперь. Дионис тогда даже не задержался. Сказал что-то Хирону про какие-то дела на Олимпе, голосом ленивым и насмешливым, бросил на Перси последний долгий взгляд фиолетовыми глазами — и вернулся внутрь. А Перси так и сидел, не в силах выдавить из себя ни слова. Хирон только сочувственно похлопал ученика по плечу и ушел по делам, тактично ничего не комментируя. Перси был ему за это благодарен. Он не представлял, что бы сказал, если бы кентавр начал расспрашивать. «Да ничего, просто я внезапно осознал, что Мистер Д может быть охренительно горяч, когда захочет, и теперь не могу нормально соображать»? Нет уж, спасибо. Перси мысленно возвращался к тому образу снова и снова. Внешность — темные волосы с вплетенным плющом, загорелая кожа, фиолетовые глаза, линия обнаженного плеча. Движения — эта грация, небрежная и хищная одновременно. Запах — виноград, лето, что-то пьянящее. Голос — насмешливый, низкий, с легкой хрипотцой на некоторых словах. «Все еще трудно представить?» Перси мог представить. Очень хорошо. Слишком хорошо. Хуже всего становилось вечером, в тишине и одиночестве третьего домика. Там от мыслей было не сбежать. Только он, темнота, шум волн снаружи — и воспоминания, которые разворачивались в голове с пугающей детализацией. И Перси мог бы списать свою реакцию — учащенное сердцебиение, покрасневшие уши, глупую улыбку, которую он насильно обрывал каждый раз, — на что-то невинное. Восхищение божественным образом. Благоговение перед чем-то эстетичным. Что-то такое. Если бы это не был все тот же раздражающий Дионис, который годами называл его неправильными именами и угрожал превратить в дельфина. Если бы тело не реагировало вполне недвусмысленным напряжением внизу живота. Если бы фантазии не шли дальше простого любования — туда, где эти фиолетовые глаза смотрели на него не насмешливо, а с чем-то темным и голодным, где пальцы бога скользили по его коже, где этот низкий голос произносил его имя — правильное имя — совсем другим тоном... Перси зажмуривался, пытаясь отогнать образы, но это не помогало. Наоборот. В темноте было только хуже. И он не знал, что с этим делать. Он одновременно и опасался увидеть старую, привычную форму Мистера Д — потому что это разрушило бы иллюзию, вернуло в реальность, где он просто идиот с неуместным влечением, — и хотел еще раз увидеть того Диониса. Настоящего. Прекрасного и опасного. И не знал, что сделает, если и правда увидит это еще раз. Вдруг и правда сойдет с ума? Начнет безумствовать, как менады из мифов, которые разрывали людей на части в экстазе? Или еще хуже — попытается подкатить к богу? Перси представлял себе это. Как подходит к Дионису, что-то говорит — что именно, он понятия не имел, все варианты звучали либо жалко, либо нелепо, — и бог смотрит на него с тем самым выражением ленивого веселья. А потом щелкает пальцами. И Перси Джексон, сын Посейдона, герой Олимпа, превращается в дельфина. Навсегда. Он фыркнул, сидя на ступеньках своего домика и глядя в сторону Большого дома. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Лагерь готовился к ужину — слышались голоса, смех, звон оружия с арены. Перси прокручивал в голове этот вопрос снова и снова. «Все еще трудно представить?» Нет. Совсем не трудно. Может, он правда сошел с ума. Но он не собирался просто так это оставлять. Перси поднялся, отряхнул джинсы и направился в столовый павильон. Шаги были уверенными — или, по крайней мере, он старался, чтобы они такими казались. Он понятия не имел, что делать. Но знал, к кому можно обратиться с такими проблемами. В конце концов, Афродита всегда была к нему благосклонна. В своём извращенном понимании благоволения, но тем не менее. Не могла же её помощь быть страшнее всех пережитых Персеем испытаний. Наверное.