Сойти с ума

Перси целовал отчаянно. Губы прижались к губам бога — мягким, теплым, невероятно реальным — и он не отстранялся, не отпускал, боясь оторваться и увидеть гнев. Божественный гнев. Или насмешку. Или отвращение. Боялся, что это окажется последней ошибкой в его жизни. Но Дионис не оттолкнул. Он ответил. Губы приоткрылись, впуская Перси глубже, и язык скользнул навстречу — медленно, лениво, как будто у них была вечность. Вкус разлился по рту — сладкий, терпкий, пьянящий. Вино. Перси почувствовал его на губах, на языке, и это было правильно — так правильно, что голова закружилась. Он выдохнул в поцелуй, ослабляя хватку на хитоне, и Дионис воспользовался этим — углубил поцелуй, взял контроль. Медленно. Жарко. Тягуче. Перси чувствовал, как тает под этим напором — как все мышцы, натянутые струной из-за нервов и ожидания, расслабляются, как жар растекается по венам, опускаясь ниже, ниже. Руки бога скользнули вверх, обхватили лицо Перси, удерживая его на месте, и поцелуй стал глубже — требовательнее, голоднее. Перси не сдержал короткий, тихий стон. А потом Дионис отстранился. Перси моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, тяжело дыша. Губы горели. Сердце колотилось. — Мистер Д... — начал он хрипло, не зная, что сказать. Бог улыбнулся — медленно, хищно — и поднялся из своего кресла. Обошел стол. Перси проследил за движением завороженно. Каждый шаг был грацией — плавной, кошачьей, опасной. Хитон скользил по телу, обнажая плечо, ключицы, намек на грудь. Дионис остановился перед Перси. И сел ему на колени. Перси задохнулся. Вес — легкий, почти невесомый, но реальный. Тепло тела, близость, сладкий запах мёда, винограда и чего-то дикого, животного. Руки бога обвились вокруг его шеи, пальцы запустились в волосы на затылке, и Перси невольно схватился за бедра Диониса, удерживая, притягивая ближе. Краем сознания он отметил, что комната изменилась. Стены Большого дома куда-то исчезли. Вместо них — виноградные лозы, густые, переплетенные, свисающие тяжелыми гроздьями. Зелень повсюду. Запах земли, травы, цветов. Ощущение дикой природы — чего-то первозданного, нетронутого человеком. Но все внимание Перси все равно было приковано к богу на его коленях. К фиолетовым глазам, смотрящим на него с темным весельем. К губам, растянутым в улыбке. — Почему... — начал Перси хрипло, и сам не знал, что хотел спросить. Почему ты это делаешь? Почему позволяешь? Почему отвечаешь? Дионис улыбнулся — медленно, хищно — и снова поцеловал его, обрывая вопрос на полуслове. Этот поцелуй был другим. Медленнее. Глубже. Он крал воздух, мысли, волю. Перси чувствовал что-то похожее на опьянение — не сильное, он все еще понимал, что происходит, все еще осознавал каждое прикосновение, каждый звук. Но как будто все стало проще. Волнение исчезло. Страх — тоже. Осталось только желание, чистое и яркое, заполнившее каждую клетку тела. Он выдохнул в поцелуй и позволил рукам скользнуть по телу бога. Сначала осторожно — по бокам, по линии ребер, ощущая тепло кожи под тонкой тканью хитона. Как будто спрашивая разрешения. Дионис не остановил. Наоборот — прогнулся в прикосновении, подаваясь ближе, и тихо, почти неслышно, выдохнул что-то похожее на смех. Перси осмелел. Руки стали увереннее — скользнули вверх, к плечам, сдвигая ткань, обнажая больше кожи. Пальцы прошлись по ключицам, по шее, запутались в темных волосах. Мягких. Шелковистых. Дионис откинул голову назад, давая больше доступа, и Перси воспользовался этим — губы прошлись по линии челюсти, вниз, к шее. Он целовал медленно, жадно, впитывая каждую деталь — вкус кожи, легкий аромат мёда и винограда, пульс под губами. Бог тихо застонал — звук низкий, довольный, почти мурлыкающий. Перси почувствовал, как что-то сжимается внизу живота, как джинсы становятся неудобно тесными. Руки Диониса скользнули под толстовку Перси, теплые пальцы прошлись по коже, оставляя за собой след огня. Он провел ногтями по спине — легко, дразняще — и Перси невольно выгнулся, прижимаясь ближе. В глазах бога плясало темное удовольствие. Насмешка. Вызов. Ну что, герой Олимпа? Справишься? Перси сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту. — Мистер Д... — Дионис, — поправил бог, склоняясь ближе, губы прошлись по скуле, почти коснулись уха Перси. — Называй меня Дионис. Голос — низкий, бархатный, пропитанный обещанием. Перси задохнулся. А потом Дионис утянул его со стула за собой. Перси ожидал упасть на пол Большого дома — на старый ковер, на деревянные доски. Но под руками оказалось что-то мягкое. Теплое. Он моргнул, оглядываясь. Пол исчез. Они лежали на шкуре леопарда — роскошной, пятнистой, мягкой как шелк. А вокруг была трава — зеленая, сочная, усыпанная мелкими белыми цветами. Где мы? Но Перси было уже все равно. Он стоял на коленях между ног Диониса, нависая над ним, и бог под ним выглядел... божественно. Волосы рассыпались по шкуре темным ореолом. Хитон сполз с одного плеча, обнажая ключицы, грудь. Губы припухли от поцелуев. Глаза — полуприкрыты, затуманены желанием, фиолетовые, с красным отливом. Дионис улыбнулся — медленно, соблазнительно — и провел рукой по груди Перси. — Ну же, — прошептал он. — Не останавливайся. Перси не нужно было повторять дважды. Он склонился, целуя более требовательно — губы, щеку, линию челюсти. Губы скользнули по шее, оставляя за собой влажный след, вниз, к плечу. Кожа под губами была теплой, гладкой, и Перси не мог насытиться — целовал, покусывал, слизывал, чувствуя, как бог под ним выгибается, как пальцы впиваются ему в спину. Дионис негромко застонал — звук, от которого у Перси поплыло в голове. — Персей, — выдохнул бог, и имя прозвучало как молитва. Как проклятие. Как благословение. Перси двигался инстинктивно. Не думал — не мог думать. Голова была полна тумана, сладкого и густого, как вино. Каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри, каждый звук, каждый выдох бога под ним посылал волны жара по телу. Руки скользили по коже Диониса — ощупывая, изучая, запоминая. Линию ребер, изгиб талии, бедра. Хитон давно исчез — когда именно, Перси не заметил. Может, растворился. Может, никогда и не существовал. Сейчас это не имело значения. Перси целовал шею, ключицы, спускался ниже — к груди, где сердце билось ровно, спокойно, совсем не так, как его собственное, готовое выпрыгнуть из грудной клетки. Языком обвел сосок, и Дионис тихо выдохнул — звук, похожий на смех и стон одновременно. — Хорошо, — прошептал бог, запустив пальцы в волосы Перси, легко дергая. — Продолжай. Губы скользили ниже — по животу, по линии бедра. Руки сжимали, гладили, притягивали ближе. Он следил за реакцией Диониса — за тем, как дрожат ресницы, когда Перси касается особенно чувствительных мест, как выгибается спина, как пальцы впиваются в плечи. Хотел доставить удовольствие. Хотел увидеть, как бог теряет контроль. Дионис дышал глубоко, неровно. Глаза полуприкрыты, затуманены — фиолетовые радужки почти скрылись за расширенными зрачками. Губы приоткрыты. На щеках румянец — легкий, почти незаметный. Красивый. Невыносимо красивый. Перси не выдержал — поднялся, накрыл губы бога своими, целуя глубоко, жадно, и Дионис ответил — притянул ближе, обвив ногами бедра Перси, прижимаясь всем телом. Мир вокруг качнулся. Или это Перси качнулся — он не был уверен. Все стало размытым по краям, нереальным. Виноградные лозы над головой сплетались в узоры, листья шелестели, хотя ветра не было. Трава под ними была слишком зеленой, цветы — слишком белыми. Запах лета и вина заполнил легкие, пропитал кожу. Как будто он был слегка пьян. Не настолько, чтобы потерять контроль. Он все еще чувствовал каждое прикосновение, каждый вдох, каждый миллиметр кожи под пальцами. Но достаточно, чтобы перестать сомневаться. Чтобы отпустить. Руки Диониса скользнули вниз, потянули за край футболки Перси — та исчезла, растворилась, как и хитон. Джинсы тоже. Перси даже не заметил момента — просто вдруг между ними не осталось ничего. Только они. Кожа к коже. Жар к жару. Перси застонал, зарываясь лицом в шею Диониса, вдыхая запах — виноград, мёд, земля, что-то дикое и первобытное. Бог под ним тихо рассмеялся — звук низкий, довольный, почти мурлыкающий. — Персей, — прошептал он, и голос был мягким, обволакивающим, как бархат. — Не торопись. Но Перси не мог не торопиться. Желание жгло изнутри, требовало, подталкивало. Он целовал, кусал, оставлял следы на шее, на плече, слушая, как дыхание Диониса становится прерывистым, как пальцы впиваются в спину, оставляя царапины. Хорошо. Слишком хорошо. На грани сумасшествия. Перси двигался — медленно сначала, давая время привыкнуть, потом быстрее, глубже, следуя инстинкту, следуя тому, как Дионис выгибался под ним, как стонал — тихо, сдержанно, но стонал. Мир сузился до этого момента. До тепла тела под ним. До звуков, которые вырывались из горла бога. До ощущения, которое росло, нарастало, грозило поглотить целиком. Ритм стали более неровным, движения резкими. Пальцы впились сильнее в кожу, зубы прикусили плечо, по телу прокатывались волны жара и удовольствия. — Дионис, — выдохнул Перси хрипло, не узнавая собственный голос. — Я... — Да, — прошептал бог, притягивая его ближе, целуя глубоко, воруя воздух. — Да, Персей. Давай. И Перси отпустил. Накрыло волной — горячей, ослепляющей, сметающей все мысли. Он застыл, вцепившись в плечи Диониса, чувствуя, как тело содрогается, как удовольствие прокатывается по каждой клетке, выжигая изнутри. Где-то далеко он слышал, как Дионис тихо застонал — звук довольный, почти триумфальный. А потом все поплыло. Перси обмяк, опускаясь на бок, и упал рядом на шкуру леопарда — мягкую, теплую, пахнущую дикой природой. Прикрыл глаза, чувствуя, как шерсть щекочет кожу, как теплый воздух обволакивает. Голова кружилась. Тело гудело. В ушах звенело. Он перевернулся на спину, пытаясь прейти в себя, и рассматривал профиль Диониса. Бог устроился рядом, откинув голову назад, глядя в сплетение виноградных лоз над ними. Волосы рассыпались по шкуре темными волнами. Грудь вздымалась ровно. На губах играла ленивая улыбка. Но что-то менялось. Перси заметил это по глазам. Фиолетовый цвет тускнел — становился мутнее, темнее. Затуманенность уходила. Улыбка медленно исчезала, сменяясь чем-то другим. Осознанием. Дионис моргнул. Еще раз. Повернул голову, глядя на Перси. И нахмурился. Перси почувствовал, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику. Он трезвеет. Или приходит в себя. В любом случае начинает осознавать, что сейчас случилось. И злится. — Что ты подлил мне? — голос был тихим. Опасно тихим. Перси сглотнул, пытаясь сесть, но не успел. — Честно говоря, сам не знаю... — Ты меня опоил! Дионис резко сел — прямо на Перси, придавив его к земле. Руки метнулись к шее, сжались, и Перси задохнулся. Не от боли — пока не от боли. От страха. Глаза бога горели красным. Безумным. Фиолетовый исчез, остался только кровавый огонь — ярость, чистая и древняя. Пальцы сжимались сильнее, впиваясь в горло, и Перси понял, что бог готов его прямо сейчас задушить. — Мистер Д... — прохрипел он, хватаясь за запястья бога. — Подождите... — Ты посмел... — прошипел Дионис, и голос дрожал от ярости. — Ты посмел обмануть меня? Опоить? Бога? Перси судорожно хватал ртом воздух, пытаясь думать сквозь панику. — Если вы меня сейчас убьете, — выдавил он хрипло, — все узнают, что вы нарушили запрет Зевса. Пальцы на горле застыли. Дионис замер, глядя на него с непониманием. — Что? — Вино, — Перси сглотнул, чувствуя, как пальцы бога слегка ослабляют хватку. — Я подлил вам вино, и вы его выпили. Технически... вы нарушили запрет. Секунда тишины. Потом Дионис рассмеялся — коротко, зло. — Я скажу, что ты меня обманул, — прошипел он, наклоняясь ближе. — Зевс встанет на мою сторону. Ты — смертный. Полукровка. Никто. Перси понимал, что бог прав. Зевс поверит своему сыну. Остальные встанут на его сторону. Слово олимпийца против слова (уже мертвого к тому моменту!) полубога — исход очевиден. Сердце колотилось. Мысли метались. Думай, Джексон. Думай! И тут до него дошло. — Вы ведь не в первый раз нарушаете, верно? — выдохнул он, глядя в красные глаза. — Вы не почувствовали разницы во вкусе в стакане. Потому что и так периодически пьете вино. Дионис застыл. Лицо окаменело. Пальцы на горле разжались. — Что ты сказал? — голос был смертельно тихим. Перси сглотнул, но продолжил — деваться некуда. — Я подлил достаточно много. Вы бы заметили. Бог вина обязан был заметить. Но нет. Потому что вы уже привыкли к вкусу. Потому что регулярно нарушаете запрет. Потому что… в стакане уже тогда была не только кола, верно? Тишина повисла тяжелая, давящая. Дионис смотрел на него — долго, изучающе. Красное в глазах медленно отступало, возвращая фиолетовый. Перси видел, как в голове бога складывается пазл. Патовая ситуация. Если Дионис убьет Перси, появятся вопросы. Если расскажет Зевсу, что Перси что-то ему подлил — наружу всплывёт, что бог и сам нарушал запрет. Если попытается отрицать — слишком поздно, слова уже сказаны, сомнение посеяно. Дионис понял это. И вдруг... засмеялся. Тихо сначала — потом громче, звонко, искренне. Голова откинулась назад, руки соскользнули с горла Перси, и бог смеялся — весело, безудержно, как будто услышал лучшую шутку в своей жизни. Перси смотрел на это, лежа под богом, и думал только одно: Он сошел с ума. Совсем. И, видимо, это было его нормальное состояние. Дионис наконец перестал смеяться, утер выступившие слезы и посмотрел на Перси сверху вниз — с чем-то похожим на восхищение. — Безумец, — прошептал он почти нежно, проведя пальцем по щеке Перси. — Ты абсолютный безумец. Судя по тону, это был комплимент. Бог откинулся назад, снова ложась на спину рядом с Перси на шкуру леопарда. Расслабленно. Руки за головой. Тихо посмеиваясь. — Слушай внимательно, Персей Джексон, — произнес он, глядя в сплетение лоз над головой. Голос был ленивым, но в нем звучала сталь. — Ты никому — никому — не расскажешь о том, что здесь произошло. Ни слова. Ни полунамека. Понял? Перси кивнул, все еще не решаясь пошевелиться. — Понял. — Потому что если ты откроешь рот, — Дионис повернул голову, и в фиолетовых глазах плеснуло что-то темное, — я не посмотрю на последствия. Мне плевать на Зевса, на Посейдона, на всех остальных. Я превращу тебя в виноградную лозу и буду делать из тебя вино каждый год. Понял? — Да, — выдохнул Перси. — Да, я понял. Дионис улыбнулся — медленно, довольно. — Молодец. Перси понял намёк с первого раза. Он быстро сел, озираясь в поисках одежды. Футболка лежала рядом — чистая, аккуратно сложенная, как будто ничего не было. Джинсы тоже. Он натянул их на себя, стараясь не смотреть на бога, лежащего рядом — обнаженного, расслабленного, все еще тихо посмеивающегося. Комната вокруг постепенно возвращалась в нормальное состояние. Виноградные лозы отступали, исчезали в углах. Трава блекла, превращаясь обратно в старый ковер. Стены Большого дома проступали сквозь зелень. Перси поднялся на ноги, натягивая толстовку. Дионис лежал на том же месте — только теперь это был потрепанный диван у окна, а не шкура леопарда на траве. Бог все еще был обнажен, но, похоже, его это совершенно не волновало. — Иди уже, — пробормотал он, закрывая глаза. — Пока я не передумал насчет дельфина. Перси не стал ждать. Он развернулся и вылетел из комнаты — быстро, не оглядываясь. Пересек холл, толкнул дверь Большого дома и вышел на веранду. Поздний вечер. Воздух снаружи был прохладным, свежим. Пахло озером, соснами, костром. Вдалеке слышались затихающие звуки лагерной жизни. Реальность. Перси остановился на ступеньках, тяжело дыша, и только тогда до него дошло. Я только что опоил и, воспользовавшись его состоянием, трахнул бога безумия. Бога, который попытался его убить. Который, возможно, все еще хочет убить. Который теперь знает его самый темный, самый безумный секрет. Перси прикрыл лицо руками, чувствуя, как по телу прокатывается дрожь — от адреналина, от страха, от шока. Что я наделал? Но где-то глубоко внутри, под всеми слоями паники и ужаса, тлел огонёк другого чувства. Удовлетворения. И даже если это всё в будущем превратится в очередную поучительную историю о том, что не стоит подмешивать что-то подозрительное в напитки богам, Перси было всё равно. Он ни о чем не жалел.