Кто-то взрослый

***

      Выбежать из дома оказалось задачей куда сложнее, чем казалось Холли на первый взгляд.       Лестница, которую можно было без труда преодолеть за считанные секунды, не желала прекращаться и по-волшебству удлинялась, ведя куда угодно, но не в гостиную. Ноги, предательские тощие палки, путались, не слушались, а перед глазами всё ещё стояла картина из спальни, вызывающая болезненный трепет в груди. Макс тащила её вниз, крепко сжимая влажной рукой запястье, перепрыгивая через нескончаемые ступеньки.       — Быстрее! Быстрее! — отчаянно подгоняла она, словно происходящее было школьными эстафетами и сражение шло за похвальную золотую звёздочку. — Быстрее, Холли!       Когда показались очертания кухни, на полу уже не было ни крови, ни осколков, ни матери в окружении упомянутого хаоса. Воспоминание (если это всё ещё было оно) схлопывалось, будто бы скучная книжка в руках у нерадивого ученика: детали исчезали, размывались магниты на холодильнике, очертания кухонного гарнитура напоминали акварельное пятно.       В гостиной дела обстояли чуть лучше: и диван с наброшенным сверху покрывалом, и телевизор, и свежая газета на любимом «ленивце» отца. Макс бросилась к входной двери, осатанело задёргала ручку, но всё бестолку — та не желала поддаваться, заклинила. Можно было юркнуть в подвал или через задний вход, но Холли молчала, приберегла речи и все возможные предложения на метафорическое «потом». Голова шла кругом. События, решения, побег. Что из этого было реальным? Она покосилась на лестницу, что вновь выглядела «нормальной» и неизменной, а после на Макс, пытавшуюся совладать с оконными рамами.       — Не стой, Холли! — вскрикнула Макс. — Попробуй разбить окно. Возьми кочергу!       Она покосилась в сторону камина и набора, купленного матерью на гаражной распродаже. Кажется, им не пользовались с того момента, как Карен гордо поставила его в предназначенное место, изредка стирая пыль с кованых ручек. Послушно схватив в правую руку кочергу, Холли поморщилась, будто от зубной боли. Что она с ней будет делать? Разобьёт окно? Выбежит в ночи в лес и будет прятаться, пока не произойдёт что-то ещё? Сквозь деревья проступало пугающее алое марево, к которому так отчаянно рвалась Мэйфилд, колотя ладонями по стеклу.       Поглаживая большим пальцем гладкую кованую рукоятку, Холли замахнулась, рассекая остриём воздух. Ей не хотелось бежать в другую пугающую неизвестность, пока кровь изнуряюще стучала в висках; только исчезнуть отсюда — в любое место, менее пугающее, чем стены её собственного дома.       — Холли.       Его голос прозвучал мягко, отчасти с благоговейным трепетом, укутывающим лучше любого одеяла. Генри. Ничуть не похожий на того, кто ещё мгновение назад был в спальне и помышлял о бесчинствах, он осторожно спускался по лестнице, кончиками пальцев касаясь перил. Шляпы уже не было, но волосы, ещё не успевшие высохнуть, вились у висков, а лицо, безупречное, будто бы сошёл с иллюстраций к сказкам о принцах и принцессах, казалось растерянно-напуганным.       Очевидный немой вопрос: «Что здесь происходит?» — так и повис в воздухе. Холли только повела плечом, не зная, как объяснить, почему убежала, ушла в лес, последовала за этой городской сумасшедшей и сейчас крепко сжимала кочергу, будто рукоятку меча. Все слова так и застыли в горле, а прошлые обвинения показались несуразными, чистым абсурдом.       — Холли, — он застыл на последней ступеньке и протянул подрагивающую руку в её сторону. — Куда ты уходишь?       Макс тут же обернулась. Её лицо было искажено яростью — глухой и первородной, разрушившей любые гладкие миловидные черты вчерашней школьницы. Подбородок подрагивал, приоткрытый рот и прищур, полный презрения. Ещё чуть-чуть — и дикой кошкой бросится выцарапывать глаза противнику.       — Не смей к ней подходить! — она сделала героический выпад вперёд, закрывая глупую спутницу. Из-за одинаковой комплекции прятаться за её спиной было бессмысленно. Холли всё равно выглядывала, чуть склонив голову вправо. — Ты чертов ублюдок!       — Я? — Генри удивлённо указал рукой на самого себя и нахмурился. Для пойманного с поличным его спокойствие (не путать с хладнокровием) и некая растерянность изумляли. — Не понимаю, что ты имеешь в виду.       Макс громко цокнула, закатив глаза. Ей было страшно. Говорить, спорить, бросать вызов тому, кто за считанные секунды мог свернуть шею, от кого скрывалась два года и в чьей голове отыскала достаточно для анамнеза в психиатрическую лечебницу. Эта игра на публику, этот фарс приближали её к настоящей истерике.       Генри не нужно было много слов в свою пользу, подбирать аргументы или показывать новые воспоминания. Он слишком глубоко пустил корни в неокрепший разум младшей Уиллер и своим невинным засахаренным видом только укреплял роль главного протагониста.       — Я не хочу говорить о том, что видела! — голос дрожал, обнажая отчаяние, затмевающее уверенность. — Что ты делал в спальне маленькой девочки?       Генри смиренно склонил голову.       — Это все обвинения в мой адрес?       — Ты врёшь, ты всегда врёшь! — вскрикнула Макс и покосилась в сторону Холли, надеясь увидеть на её лице хоть тень разочарования или ненависти. Тяжело вздохнув, она неожиданно для самой себя закричала во всё горло. — Что ты ей уже наплёл? Ты теперь типа волонтёр и помогаешь городу, а до этого работал в лаборатории? Ты псих, чокнутый псих!       — Макс, прекрати, — одними губами пробормотала Холли, неуверенно кладя руку ей на плечо.       — Не надо, Холли, — Генри снова обратился к ней лично и тут же переступил последнюю ступеньку, сокращая расстояние до пяти шагов, — пусть продолжает. Надеюсь, после этой небольшой сцены ей станет легче.       Холли послушно кивнула, не замечая презрения на лице Макс, интуитивно обернувшейся на бывшую соратницу.       Всё её внимание было приковано к Генри и той уверенности, расслабленности и непоколебимости, исходившей от него. В глазах не горел огонь злости, скулы не сведены от раздражения, ни одна морщинка не пролегла меж бровей. Он стойко принимал обвинения без желания обернуть их против нападавшего, подставляя другую щёку под удар. Было в этом что-то странное, трогательное и пугающее одновременно.       Холли затрясло. Она снова вспомнила события этого дня. «Мелвалд», газировку, качели, ссору родителей, умирающую мать и безразличие, смешанное с похотью и чёрт-пойми-чем.       Хотелось злиться, высказать всё, но Уиллер не чувствовала настоящей злости к нему. Ни капли. Очнись среди ночи под этим пылким, изучающим взглядом — и как бы она повела? Закричала? Натянула одеяло до подбородка? Или бросилась бы на шею, увлекая в один из тех поцелуев, которые терзали разум в самых смелых фантазиях?       — Ты же не пойдёшь к нему? — с мольбой прошептала Макс. — Мы должны убежать.       «Мы» так и повисло в воздухе. Неправильное, неуместное. Какие «мы»? Не моргая, Холли перевела взгляд на Мэйфилд. Взбудораженную, обезумевшую от страха и гнева Максин, которую она никогда и не знала. Старшеклассница, подруга брата, неплохо катается на скейте, впала в кому после землетрясения. Кто-то шептался, что это был передоз, некоторые говорили, что неудачное самоубийство и её перетрахала вся баскетбольная команда. Рыжая конченная сука-психопатка.       — Холли, я так ждал тебя, — от собственного имени она вздрогнула и стыдливо опустила глаза. — Ты же не думаешь, что всё увиденное — это правда? Макс бессовестно манипулирует тобой, выдавая собственные кошмары за нашу реальность. Твою и мою. Неужели я мог бы причинить вред тебе или твоей семье, Холли? Как бы я смотрел тебе в глаза после этого?       Холли снова покосилась в сторону кухни. Прежняя размытость — акварельное пятно — вновь приобрела очертания кухни в неизменном виде. Магниты и список продуктов на холодильнике, опустевшая бутылка вина на столе и грязный недопитый бокал — будто бы мама отлучилась ненадолго и сейчас придёт. Почему она решила, что это воспоминание правдиво? Потому что его показала Мэйфилд? Или потому что в тот день Холли перебрала с валиумом? Может, этого и не было вовсе, если они встретились на детской площадке.       — Подумай сама, — ещё тише, мягче, нежнее продолжил Генри. — Зачем мне наблюдать за тобой во сне? Я же не вор, чтобы забираться в чужие дома и…       Макс тут же перебила его, крепко хватая её за предплечье. Отрезвляюще. В широко распахнутых голубых глазах плескался животный страх. Она знала, что Холли выберет другую сторону, чувствовала, но из последних сил хотела победить в заранее проигранной битве.       — Холли, не слушай его! Ты видела, что случилось с твоей мамой? Мы ищем выход, помнишь? Мы вдвоём ищем выход из его воспоминаний, где я блуждаю уже два года. Мы почти у цели. Там, — она покосилась на алеющий выход из собственных страданий, различая в причудливой дымке портал к прежней никчемной жизни, — наша свобода, Холлс. Мы вернёмся к семье, к друзьям. Подумай о Майке.       Имя брата заставило вздрогнуть. Майкл будет расстроен её исчезновением, если оно, конечно, реально. В последний раз он казался обеспокоенным, когда забирал после встречи с мисс Келли. Тема невидимого друга, безымянного защитника вызывала на его лице грустную и немного снисходительную улыбку.       — Она манипулирует тобой, Холли. Твой брат в безопасности, как и родители. Мы бы сегодня встретились с ними, если бы не твоё маленькое бунтарство. Я планировал свозить тебя в Хоукинс до комендантского часа, но мы можем сделать это через несколько дней. Если ты, конечно, останешься.       Холли покачала головой, отбросила чертову кочергу в сторону и закрыла лицо руками. Невыносимо! Нестерпимо! Невозможно! Если она останется, то пойдёт домой к Генри, вместе с ним. Если она уйдёт с Максин — то что будет дальше? Сон во сне? Нельзя вернуться в прошлое, оказаться в конце семидесятых в закрытом, но ещё почему-то работающем «Мелвалде» и видеть себя со стороны.       В голове почему-то всплыл бабушкин дом, тот самый, где они гостили до того, как её перевезли в дом престарелых. Половина вещей и так перекочевала уже к ним, в Хоукинс, но что-то подарили новым хозяевам или раздали нуждающимся. Неважно. Спать там было невозможно. Давил запах старых вещей, пыли, кружащейся в бесконечном хороводе в воздухе, и, мучаясь от духоты в сотый раз, Холли водила пальцем по настенному гобелену с вышитой старой молитвой. «Если я умру во сне». Эти слова она обводила чаще других. Не то терзаемая мыслями о смерти и её значении, не то эта строчка была на уровне глаз.       Что было перед этими заветными словами и следовало потом, она уже и не вспомнила; очевидно, в конце Господь бы помог. Не мог не услышать молитвы.       «Если я умру во сне. Если я умру во сне. Если я умру во сне».       Она судорожно зашептала детское заклинание для успокоения и выдохнула.       Генри терпеливо ждал ответа и ничуть не производил впечатление сумасшедшего типа со склонностью к насилию и растлению девчушек вроде неё. Невинный, робкий, славный малый с добродушной улыбкой. Почти как в тот день в библиотеке. Только сейчас пальцы не держали по-старомодному края фетровой шляпы, а нервно сжимали ткань шерстяных брюк.       Чувствуя её замешательство, считывая по лицу забытые воспоминания, словно они текли в мыслях друг у друга одновременно, Генри покачал головой.       — Помнишь, как я забирал тебя после школы, когда никто не вспомнил о литературном кружке? Или как мы вместе читали книгу, зачитывали главы вслух? Как мы встречались на Четвёртое июля втайне от твоих родителей?       — Прекрати, пожалуйста, — взмолилась Холли и крепко зажмурилась, надеясь, что слёзы предательски не брызнут из глаз. Ещё немного — и она сбежит в противоположную сторону от этих двоих, лишь бы не слышать эти слова и этот голос. — Не говори.       — Однажды ты надела новые кеды, и пошёл дождь. Я переносил тебя через каждую лужу, чтобы ты не испачкалась. Помнишь?       Конечно. Безусловно. Никогда бы не забыла.       Холли согласно закивала головой, не в силах открыть глаза. Слёзы невольно побежали по щекам. Как она могла забыть самый романтичный момент в своей короткой шестнадцатилетней жизни? Разве можно было вычеркнуть всё, что делало её живой и счастливой? Она исписала дневники от корки до корки, признаваясь ему в любви, и сбегала под любым удобным поводом, лишь бы увидеть его, прикоснуться к нему, дышать с ним одним воздухом и раствориться в нём.       Всё, что ей хотелось, о чём она мечтала — это бросить мысли о колледже, всякую идею о работе и приблизиться к жизни своей матери — домохозяйки в накрахмаленном переднике поверх платья пятидесятых годов. Холли была согласна переехать в этот пугающий дом, просыпаться перед восходом солнца, укладывать волосы и в серости утра готовить завтрак на их скромную семью. Никаких детей, домашних животных и лишних взоров. Она бы накрывала на стол, полировала мебель, выбивала ковры и сажала розы. Много роз, гортензий, хризантем, орхидей, тюльпанов и нарциссов.       Но главным её творением, цветком в оранжерее, нуждающемся в бережном уходе, был бы Генри. Она мечтала поправлять манжеты на его рубашке, складывать запонки в отдельную коробку, гладить брюки со стрелками, чистить костюмы и быть заботливой хозяйкой и женой. О чём не мечтают шестнадцатилетние девочки. Провести с ним каждую минуту и умереть в один день.       Её юношеская увлечённость за одну зиму между пятнадцатью и шестнадцатью годами превратилась в болезненную одержимость. Конечно, она бы никогда не назвала её столь грубым словом, дав прекрасное, возвышенное имя — Л-Ю-Б-О-В-Ь. Окрыляющая, вдохновляющая, ослепляющая.       И сейчас, стоя на границе выдуманных миров, неуверенная, что из происходящего больше похоже на затянувшийся кошмар, Холли не могла не выбрать Генри. Если верить тому, что говорили в воскресной школе, сейчас она металась в чистилище, смотрела в глаза ангела и стремилась примкнуть к дьяволу, его сладким, заискивающим речам. Макс больше не прилагала усилий воззвать к благоразумию — пустое, только искоса поглядывала на причудливое зарево вдали и поглаживала собственное запястье. Там её ждали, теплилась надежда на жизнь, полную радости, любви и возможностей.       — Холли, моя милая, ты правда оставишь меня одного? — Генри произнёс это почти шёпотом, хрипло и неразличимо, как будто ветки деревьев царапали по стеклу. Его руки продолжали подрагивать, на лице читалось смятение вперемешку со страхом быть брошенным; но глаза, широко распахнутые и влажные, выдавали его истинную суть, злобно пылая, и грудь судорожно вздымалась.       Его игра в слабого и вечно отвергнутого обществом мученика сделала своё дело. Холли отрицательно покачала головой, поджав полные губы, и некрасиво громко всхлипнула. Ребёнок! Она в последний раз посмотрела на Максин, не понимая, почему не ушла раньше, ведь это было частью плана — пройти весь путь и мирно уйти под крышу другого дома, куда вело её сердце. Слёзы всё ещё повисали на ресницах, скатывались на раскрасневшиеся щеки, горло невидимой рукой сдавливали слова прощания.       Не стоило связываться с Максин Мэйфилд. Ещё мгновение назад их разделяло не меньше тридцати дюймов, но Холли дёрнулась вперёд, и он тут же подхватил её, крепче прижимая к себе, будто боясь, что она может изменить решение в последний момент.       Дверная ручка, что не желала поддаваться раньше, с лёгкостью опустилась вниз, чем Макс воспользовалась не медля. Пропади пропадом этот больной Генри, его фантазии и озабоченности! Лёгкие горели, но ноги двигались медленнее и медленнее. Она обернулась только раз, лелея слабую надежду, что Холли одумалась и поспевала следом, но никого не было. Только еле различимо горел уличный фонарь на крыльце у дома Уиллеров.

***

      Холли не заметила ни уход Макс, ни то, как на смену зареву пришла благородная безлунная ночь и холодный ноябрьский воздух врывался сквозь незапертую дверь. Петли убаюкивающе скрипели на ветру, но она слышала и внимала только громкому стуку его сердца. Самая приятная музыка для её ушей! Генри был здесь, держал её рядом в своих тёплых объятиях, изредка касаясь сухими, горячими губами её лба. После этого маленького жеста она прижималась ещё крепче, дрожала и не могла найти ни единой причины сбежать.       Они не говорили друг другу ни слова не меньше пяти минут, не размыкали объятий, словно не виделись целую вечность. И поцелуи — каждое прикосновение губами к коже — она мысленно засчитывала ему в актив, ведь прежде Генри никогда не делал этого первым.       — Холли, глупышка, ты до смерти меня напугала, — он сделал полшага назад, обхватив ладонями её заплаканное лицо. Голос всё ещё подрагивал, пронизанный искренним отчаянием, словно им предстояло расстаться уже совсем скоро и не было никакой надежды на счастливое воссоединение. — Я думал, что уже потерял тебя.       Холли часто заморгала. Десятки, нет, сотни вопросов, подобно рою неугомонных пчёл, взбудораженных ворон, кричали, зудели в сознании, но не желали быть озвученными. Разве есть смысл знать правду? Она хотела убедить его, что никогда не уйдёт, не будет его потерей в жизни и надеется, что всегда будет с ним, подле него или его тенью. Неважно. Но это было глупым детским заявлением, и Холли только произнесла одними губами:       — Мы сейчас пойдём домой?       Он согласно кивнул. Слово «дом» ему понравилось. Возможно, дело было в той интонации, с которой Холли Уиллер произнесла столь простую фразу, а может, ему хотелось для разнообразия почувствовать покой не только здесь, в воспоминании о блёклом доме на Мэйпл-стрит.       — Идём, — Генри опустил руки с её лица на плечи, чуть ниже, ободряюще сжал худые предплечья. Пальцы скользнули по нежной коже, сомкнулись на запястье и спустились вниз, сжимая только ладонь. — Я сегодня освободился раньше, надеялся, что мы съездим в город и ты заберёшь одежду.       Они вышли через парадный вход, подтверждая слова Генри, что ему не нужно красться как незадачливому воришке, чтобы встретиться с ней. Фонари горели вдоль дороги, что серой лентой тянулась вдаль, пока соседние дома окутала туманная тьма. Не желая объяснять своё поведение, говорить о прошлом, Холли переставляла кукольные ноги, будто заново училась ходить. Платье выглядело комично, ноги утопали в грязи после дождя.       — Надень-ка это, — Генри остановился на одном из перекрёстков, разжал ладонь и тут же скинул с себя пиджак, набрасывая горячую одежду на озябшие плечи. — Не могу смотреть, как ты мёрзнешь.       — Я не мёрзну, — попыталась возразить Холли, но это было ложью. Весь пиджак пропах Генри, и противиться такому подарку было грешно. — Спасибо.       Он только усмехнулся уголком рта. Плечи его невольно вздрогнули от холода. Её взгляд зацепился за цепочку карманных часов на жилете — хотелось узнать, сколько времени прошло на самом деле, — но Холли быстро отвлеклась. Нога угодила в одну из луж, и грязевые брызги окатили гольфы до колена. Идиотка.       — Не переживай, — вторя её мыслям, произнёс Генри. — Застираешь, когда придём. Тут меньше двух кварталов.       Холли снова вздумала возразить. Ей ли не знать, что от двери до двери не меньше часа пути! Но фонари в самом деле редели, вдали проглядывались очертания детской площадки напротив дома Крилов, где ей нравилось ребячески крутиться на карусели, а пару лет назад скатываться с маленькой горки.       — Мама же в порядке? — она повторяла эту фразу всю дорогу мысленно, ища объяснения тому, что увидела в собственном доме. Мысль, что эта кровь была на руках Генри, потеряла свою убедительность аккурат с уходом Макс, но и полностью окрестить произошедшее выдумкой Уиллер не могла. Слишком убедительно развернулась семейная ссора, звон бокала — и во рту всё ещё фантомно горчили таблетки валиума.       — Конечно.       — Я знаю, что, ну, фантазии нереальны, но я боюсь за неё. Она же не умерла?       — Холли.       Генри тут же остановился и уставился перед собой, будто бы вспомнил о чём-то важном, о том, что мог забыть. В темноте было сложно разглядеть его лицо, увидеть во взгляде злость или несвойственную жестокость, но перемена в голосе заставила её снова вздрогнуть. Усыплённая ранее тревога забила адским ключом с новой силой.       — Прости, — буркнула она. Холод ноябрьской ночи обжигал обнажённые ноги, плохо скрываемые тонкой фатиновой юбкой, а гольфы были безжалостно испорчены. — Я просто волнуюсь. Правда.       — Тебе бы не пришлось волноваться, если бы ты послушно ждала меня дома, — Генри чуть крепче сжал её ладонь и возобновил путь, ускоряя шаг. — Я видел твою мать на собрании сегодня. В добром здравии. Отца не застал, он был на работе, задерживался.       «Но она же жива? В добром здравии — значит жива?»       Вот что ей хотелось возразить в третий раз, но она лишь проглотила беспочвенные обвинения и неуместные вопросы. Не стоило ругаться в ночи или ложиться спать в дурном расположении духа — верный вестник бессонницы и кошмаров.       На крыльце особняка Крилов горел свет, как и в окнах первого этажа. На кресле-качалке покоилась утренняя газета, брошенная почтальоном на ступени и заботливо отложенная хозяином дома в сторону.       Холли шагнула вперёд и замерла. При свете её ноги выглядели совсем плачевно. Некогда белоснежные гольфы напоминали уродливую тряпку, не отличимую от той, которой стирали мел со школьной доски. Грязь въелась в незамысловатый рисунок, вода хлюпала при каждом движении (и почему раньше этот звук не различался так остро?), а носки туфель сплошь покрыты разводами. Кошмар. Мама бы убила за подобный внешний вид, а узнай, что она пришла в гости…       Она тут же попыталась незаметно оттереть носок одной туфли о другую, но это только размазало грязь ещё сильнее. Идиотка.       Взбежав по крыльцу, не желая расставаться с его теплом и размыкать ладони надолго, Холли с неким облегчением переступила порог дома. Неслыханное спокойствие окутало наравне с запахом французских тостов, пыли и еле различимым треском поленьев в камине; будто бы всё дурное осталось там, среди густых деревьев, выгоревшей за сезон травы и облетевших листьев. Здесь, под крышей чужого жилища, она в самом деле была в безопасности.       — Беги скорее и переодевайся, — Генри первый отстранился, высвободив руку под довольно мирным предлогом — расстёгивание пуговиц на промокшем жилете. — Я поставлю чайник. Ты вся продрогла.       — А ты?       — Что?       — Ты разве не замёрз?       Он усмехнулся и отрицательно покачал головой, будто бы услышанное только позабавило его.       Воспользовавшись моментом, Холли осторожно сбросила с себя туфли и спрятала у двери, задвинув за напольную вешалку. Следом отправились и гольфы; ловко балансируя на одной ноге, она тут же стянула их с себя и отбросила в сторону. Влажный тёмно-серый комок шлёпнулся на пол. Прикусив губу, Холли заглянула в гостиную и, воровато оглянувшись, пустилась бегом по лестнице. Ей не хотелось выглядеть как ребёнок, вести себя как ребёнок и уж тем более краснеть за свои глупые детские поступки.       Из столовой слабым эхом донесся мягкий звон чайной ложки, упавшей на фарфоровое блюдце, и свист закипающего чайника. Холли закрыла дверь раньше, чем этот звук стал невыносимым.       Не в силах принять душ, она откинулась на кровать и прикрыла глаза. Эти стены не давили, нет, но её всё равно знатно потряхивало. От озноба, от пережитого, от недоумения, что все эти события вылились в один бесконечно долгий день. Стоило закрыть глаза — и Холли снова видела себя маленькой девочкой в «Мелвалде»; открывала — и видела нелепые аляповатые стены спальни; вновь закрывала — и уже рыдала над хрипящей матерью. Кровь была такой густой, так легко забивалась под ногти, впитывалась в кожу — и по цвету почти такая же, как стены! Холли снова распахнула глаза и часто задышала. Вздор! Морок! Мама жива, посетила городское собрание, была рада услышать, что с ней, Холли, всё хорошо. Максин просто лгунья, выдумщица, фантазёрка. Её пальцы судорожно вцепились в простынь. Это всё слабость в конце тяжёлого и насыщенного дня, туман в голове, бессмыслица и вздор.       Она прислушалась к шагам внизу. Генри, кажется, поднимался по лестнице. Часы пробили двенадцать. Так поздно!       В дверь тихо постучали и, не дожидаясь слов согласия, ручка повернулась. Генри стоял в проёме, не переступая порога, не желая вторгаться в личное пространство, и при этом выглядел слишком… не похожим на себя. Жилета на нём уже не было, равно как и рубашка была расстёгнута, и сквозь полы ткани проглядывала кипенно-белая нижняя майка. Рукава закатаны до локтя, а сами ладони оставались спрятаны в карманах брюк.       — Я заварил тебе чай с мятой и мелиссой. Поможет уснуть и справиться с кошмарами, — приподнявшись на локтях, что делало её совсем не леди, Холли махнула головой в знак благодарности. Взгляд невольно задержался на нижней майке и опустился ниже, к расстёгнутому ремню на брюках. — Принести сюда или дойдёшь сама?       — Если тебе не сложно…       — Не сложно.       Он кивнул, уже разворачиваясь назад, но замер, оглянувшись через плечо.       — Только переоденься, — голос звучал ровно, почти буднично, но Холли почему-то поёжилась. — Заболеешь.       — Да, переоденусь, — снова кивок головы в подтверждение словам, пусть оба и знали, что это неправда. — Потом.       — Холли.       — Я же сказала, что переоденусь, — она потупила глаза в пол, засматриваясь в зазоры между паркетными досками. — Только потом. Выпью чай и переоденусь.       Генри не сдвинулся с места. Спина оставалась напряжённой, неестественно ровной, как и в тот день в «Мелвалде», как и в любой другой момент. Он ждал повиновения, беспрекословного согласия, особенно когда знал, что был прав. Абсолютно. Молчание действовало на нервы, и Холли снова почувствовала раздражение — не к нему, к себе, что не может сделать столь обыденное действие, нуждается в няньках. И Генри снова был прав. Она могла легко заболеть.       — Хорошо, — на выдохе недовольно произнесла Уиллер, выпрямляясь на кровати. — Я переодеваюсь, видишь?       В качестве доказательства своей решительности она, кряхтя, задёргала молнию на спине.       Генри бегло глянул на её тщетные усилия и наконец ушёл. Тяжёлые шаги послышались на лестнице, заскрипела половица, потом снова раздались снизу, приглушённые расстоянием.       Избавившись от надзора, Холли вновь откинулась на кровать. К чёрту эту молнию. Ноги ещё были холодными, но подол юбки почти высох. Отсыревшую ткань на спине и рукавах она наивно надеялась согреть от соприкосновения с тёплой постелью. Собственное тело показалось тяжёлым и совсем неповоротливым. Холли покосилась на распахнутую дверь, на мягкий свет, тянущийся из холла, перевела взгляд на белоснежный потолок и снова на дверь. Следовало бы подняться, сымитировать неподдающуюся онемевшим пальцам битву с молнией.       Но тело не слушалось, как и в те ночи, когда она перебирала с валиумом. Свинцовые конечности, спутанные затуманенные мысли и желание скорее погрузиться в эту темноту и никогда не всплывать. Шаги Генри различались как из-под толщи воды, и его появление не заставило ни распахнуть глаза, ни смущённо попросить о помощи. Холли слышала, как он вошёл в комнату, подошёл к письменному столу и с шумом опустил чашку. Звякнула чайная ложка.       — Холли.       Голос его был тише, лишённый раздражения и злости. Что-то другое, почти заискивающее.       — Я не сплю, — жалобно пробормотала она в ответ. — Сейчас переоденусь. Просто оставь чай, я выпью…       — Переоденься.       Достал.       Не открывая глаз, Холли с трудом выпрямилась и вслепую продолжила борьбу с неподдающейся молнией. Застёжка оказалась слишком высоко, неудобно. Волосы путались, застревали рядом. Мокрые складки ткани неприятно липли к коже, вынуждая поёжиться.       — Ну и дерьмо, — в сердцах бросила она, пожалев, что не может с треском сорвать с себя это платье.       — Что за выражения? — без тени осуждения спросил Генри, признавая поражение в воспитательном процессе. — Позволишь?       Сдерживаясь, чтобы не взвизгнуть от злости, Холли по-детски неряшливо потёрла сонные глаза и согласно промычала. Сдалось же ему это платье. Она была такой уставшей, что проспала бы вечность и не заметила неудобства!       — Повернись.       Она подчинилась. Шурша юбками, Холли развернулась лицом к окну и подтянула колени к груди.       В оконном стекле комната отражалась точно в мутном зеркале. Безлунная холодная ночь противостояла причудливо яркой спальне, утопающей в искусственном жёлтом освещении и оранжево-алых стенах.       Холли перевела взгляд на собственное отражение — изморенное, уставшее и отчуждённое, — и его, чуть позади, склонившегося к её спине. Осознание происходящего заставило затаить дыхание, прислушиваясь к ощущениям пугающей близости. Кожа к коже, кончики пальцев на спине, чужое тепло, проникающее и через случайные касания, через сырую ткань. Неподатливая молния под его руками послушно поползла вниз, раскрывая края платья.       — Готово, — прочистив горло, произнёс Генри и отстранился. — Тебе есть во что переодеться?       — Придумаю.       Она не оборачивалась, украдкой следила за ним через стекло, придерживая платье у груди. Единственная ночная рубашка, найденная среди вещей его сестры, выглядела плачевно. В такой только в гроб или топиться. Длинная, хлопковая, с неуместными кружевными оборками на широких бретелях и оторванной доброй половиной бусин искусственного жемчуга.       — Платье только отдай. Или повесь на спинку стула, пусть сушится.       — Ладно.       — Я же проверю.       Холли тяжело вздохнула.       — Тогда отвернись. Пожалуйста.       Она пристально посмотрела на его отражение, вслепую вытягивая из-под подушки скомканную ночную сорочку.       Генри сделал шаг к двери, развернулся в пол-оборота, подавляя искушение бросить украдкой взгляд из-за плеча, когда послышалась возня и противный шелест ткани. На одно мгновение, секунду, она должна была остаться обнажённой. Воздух в комнате был холодный, ноябрьский, с примесью гнилой листвы. Кожа непременно бы стала гусиной и…       Он дёрнулся, сжал и разжал пальцы, отгоняя наваждение.       — Доволен?       Холли спрыгнула с кровати и протянула вывернутое наизнанку платье. Влажное, тяжёлое, хранящее запах её кожи и пота. Ночная сорочка была не лучшим решением — больно просвечивающая и несуразная.       — Чай остынет, — Генри кивнул подбородком в сторону письменного стола. — Не засиживайся.       Она посмотрела на него с вызовом исподлобья, хмуря тёмные брови. Нижняя губа была чуть выпячена, выражая явное недовольство от услышанного, словно с ней говорили как с несмышлёным ребёнком. Руки скрещены на груди, кружево касалось острых ключиц.       — Спокойной ночи, — наконец произнесла Холли. — Спасибо, что помог. И спасибо за чай.       Генри кивнул, перебросил платье на сгиб локтя и взялся за дверную ручку. Помедлил. Хотел было придраться к чему-то, задержаться ещё ненадолго, но причин не было.       — Спокойной ночи, Холли.       Он замер на секунду и нерешительно шагнул обратно в комнату, оказываясь в пугающей близости. Холли чувствовала его спутанные мысли, жар тела. Что-то горькое, неизвестное, мужское. Поежившись, сильнее прижимая руки к груди, надеясь, что он не заметит изменений, она с трудом сглотнула. Сухие горячие губы снова коснулись её лба. Такие же, как в гостиной собственного дома, ничуть не похожие на приторные фантазии со страниц книг.       Генри выпрямился быстро, будто ничего и не произошло, и, не глядя в глаза, произнёс короткое: «Спи».

***

      Холли проснулась с криком.       Тихим, сдавленным, похожим на всхлип. Она прижала руку к груди, к сердцу, чувствуя каждый удар.       За окном тянулась та же ночь. Такая же бесконечно долгая, как и день накануне. Крупные дождевые капли вновь обрушились на землю, пусть теперь гром и не гремел вдали, а пугающие вспышки не делили небо надвое. В комнате никого не было, кроме неё, и пресловутая полоска света не тянулась из-за закрытой двери. Никого.       Воспоминания о сне смазывались, теряли очертания с каждой секундой, и то, что она могла озвучить в первый момент пробуждения, превратилось в обрывки, ничем не связанные между собой.       Холли свесила ноги с кровати, большими пальцами касаясь ледяного паркета. Поежилась, но оставаться в комнате было невыносимо. Сон ушёл. Она на цыпочках выскользнула из комнаты, обхватив себя руками, и заглянула в соседнюю. Пусто. Генри не было в его старой комнате.       Она позвала его по имени. Неуверенно, хрипло, почти шёпотом. Никто не ответил. Ветер гулял в коридоре, врываясь сквозь незакрытые оконные створки.       Холли перегнулась через перила, вглядываясь в темноту первого этажа. Откуда-то раздавались голоса — мужской и женский, незнакомые и приглушённые. Затаив дыхание и молясь не наступить на ту самую половицу, что скрипела громче остальных, или не оступиться на последней ступени, она спустилась вниз. Голоса становились громче, и кто-то засмеялся — громко и наигранно. Ток-шоу.       В гостиной было светлее, чем во всём доме. Выглянув из-за угла, Холли бегло осмотрела гостиную. Свет, отбрасываемый включённым телевизором, служил единственным источником освещения. Генри сидел на диване с закрытыми глазами и выглядел пугающе спокойным и уязвимым, отчего на ум пришли мысли об отце. Не хватало только кресла. Сложно было сказать, спал он или нет, хоть голова и откинута на спинку дивана.       Происходящее на экране его мало беспокоило и скорее служило фоновым шумом, заглушающим непогоду за окном.       Холли осторожно зашла в комнату. Вблизи он показался ещё более беззащитным и совсем незнакомым. Черты лица разгладились, очки лежали на подушке рядом; рубашки больше не было, как и ремня и носков. Только нижняя майка — такая тонкая, что сквозь неё угадывались очертания плеч и медленно вздымающейся грудной клетки, — брюки и обнажённые ступни — длинные, с выпирающими синими венами. Волосы, обычно уложенные, чуть взъерошились — одна прядь упала на лоб, и Холли едва сдержала желание убрать её.       В телевизоре снова засмеялись. Она воровато оглянулась, остановившись у края дивана, в страхе быть обнаруженной ещё раньше. На экране мелькало что-то старое, чёрно-белое и совсем не смешное — «Шоу Мэри Тайлер Мур».       — Генри? — Холли позвала тихо и сразу склонилась чуть ниже, пристально вглядываясь в его лицо.       Он распахнул глаза не сразу. Помедлил. Учащённо заморгав, посмотрел на экран телевизора и только после — на неё. Очки не надевал, но было видно, что сфокусироваться без них намного сложнее.       — Почему не спишь? — прохрипел Генри и переспросил снова, прочистив горло после длительного молчания. — Что случилось?       — Прости. Кошмар приснился.       — Что именно?       — Не хочу вспоминать, — на этих словах она покосилась на телевизор, цепляясь взглядом за изображение Мэри Тайлер Мур с помехами, будто за спасительный крюк. — Можно я с тобой посижу?       Генри тяжело вздохнул, зачесал волосы назад и покачал головой.       — Я и сам засиделся. Пора спать.       — Я не хочу.       — Ты же не будешь теперь не спать всю ночь из-за одного кошмара?       — Может и буду. Дома я так и делаю, — поспешила заверить Холли, вспоминая, как часто лежала без сна вплоть до звонка будильника. Лучше всего в таких случаях помогали другие способы — но не здесь, не сейчас. — Читаю комиксы, книжки, слушаю музыку…       — Что-то ты не договариваешь, — усмехнулся он и, заметив перемену на её лице, покачал головой, добавляя: — и балуешься валиумом.       — Не без этого, — пожала плечами Холли. — И откуда ты всё знаешь?       Она произнесла эту фразу нарочито наигранным голосом, почти как раньше, когда Генри с завидным постоянством предугадывал её последующий ответ или наперёд знал, что она захочет из сладостей.       — Догадался, — Генри отвечал каждый раз одно и то же, пусть и с лёгкой ухмылкой на лице. — Пойдём уже, я побуду с тобой, пока ты не уснёшь.       — Может, останешься? Ну или я посижу с тобой, пока ты не уснёшь, а?       Он выключил телевизор, погрузив комнату во тьму — не такую страшную, как раньше, но всё ещё неизвестную; опёрся ладонями на колени, привстал и затем выпрямился. Совсем как отец.       — Не спорь, Холли. Беги наверх, я ещё налью себе воды.       Наощупь в темноте прокладывая путь до лестницы, она послушно поспешила наверх, перепрыгивая через ступеньку. Не хотелось слышать тиканье этих жутких часов, так отчётливо различимое в тишине.       Включив щелчком выключателя верхний свет, Холли подошла к кровати и расправила невидимые складки, оправляя смятую простынь, прежде чем снова запрыгнуть в холодную постель. Поежившись, она натянула одеяло до подбородка и потёрла оледеневшие ступни друг о дружку.       — Ещё не спишь? — Генри поднялся быстро. На нём снова были очки, а в руке он сжимал стакан ещё горячего молока. Дверь оставил закрытой.       — Ты, кажется, собирался пить воду.       — Решил, что так ты заснёшь быстрее, — он осторожно протянул стакан, проглатывая нравоучительное «не обожгись!», и осторожно присел на край кровати. — Пей. Прости, что не держу дома снотворное.       — Очень смешно, — Холли поморщилась.       Крепко держа в руке стакан, грея продрогшие пальцы, она аккуратно поднесла его к губам. Молоко горячее — так что легко обжечься после первого глотка. Вкус ей никогда не нравился, но препятствовать заботе было как-то неправильно.       Когда она выпила половину и опустила стакан на пол, пробормотав «потом допью», Генри выключил свет.       — Ты не ляжешь рядом?       — Нет.       В подтверждение своих слов он аккуратно присел на край кровати, пусть и облокотился спиной на изголовье, но ноги оставались на полу. Холли успела озадачиться, не замерзнут ли у него голые ступни — ведь полы ледяные, — но промолчала, боясь спугнуть излишней опекой.       — Если я лягу, то уже не встану, — добавил он. — Будет хорошо, если ты уснёшь быстро.       Неловкое чувство стыда побудило её тут же отвернуться лицом к окну и крепко закрыть глаза. Мысли — мысли — мысли. Холли думала о том, как ещё вечность назад читала в его комнате какую-то заумную книжку, ела пирог большой ложкой, отламывая с середины, а потом оказалась в прошлом — и туда ей тоже хотелось вернуться снова. Она почти не помнила те времена в силу возраста, но желала увидеть маму не такой замученной; снова услышать ещё не сломавшийся голос Майка или поиграть с Нэнси.       Сон не шёл. Холли повернулась на спину. Так в голову шли другие мысли, непристойные для юной девушки.       Она снова повернулась на бок, боясь увидеть его реакцию. Это был такой странный жест с его стороны! В последний раз до самого утра с ней сидела мама, наверное, пару лет назад, когда все вокруг болели гриппом, а врачи просили контролировать температуру.       — Не вертись, — сердито произнёс Генри. — Так ты не уснёшь.       — Не получается.       — Ты даже не пытаешься.       Холли обиженно вздохнула, поворачиваясь к нему лицом. В кромешной тьме было сложно разглядеть выражение его лица, но он определённо смотрел перед собой, сцепив руки в замок. Она снова подумала о событиях всего дня, о Макс, убежавшей чёрт-знает-куда, повинуясь собственным призракам, и о постыдных фантазиях, свидетелем которых Генри должен был стать. В задницу. Он и без этого был рассержен.       — Можно я задам тебе вопрос?       Он повернул голову на голос и согласно промычал.       — То, что показывала Макс, — Холли нервно сжала край одеяла, подбирая правильные слова. — Это же неправда? Всё, что я видела.       — Макс манипулировала тобой и твоими страхами, исказила, чтобы внушить тебе страх. Ты видела то, что Макс хотела тебе показать.       — Ты знаешь всё, что было в тех воспоминаниях?       — Да, — резко ответил он и снова отвернулся.       — А зачем Макс решила показать мне, как ты… ну… Будто бы ты хотел сделать что-то плохое, но не совсем, ну… Как если бы… это представляла я, — на последних словах Холли оборвала саму себя, понимая, как глупо и наивно звучат собственные рассуждения. — Ну, я думаю, ты понял.       — Нет, если честно.       Холли запнулась. Его ответ завёл её в тупик по двум причинам. Первая — возможно, он не знал всего воспоминания. Вторая — не следовало вообще говорить о том, кто и что мог подумать о его появлении в девичьей спальне.       И всё же.       — Ну, допустим, — она зашла издалека, — ты действительно был у меня в спальне, и я приняла слишком много валиума.       — Допустим.       — Ты бы… ну… — Холли снова зашла в тупик со своим журналистским расследованием. Озвучивать такое вслух было постыдным. — Ты бы хотел меня? Ну, не во сне, это, ну, а коснуться, может, потрогать?       — Как именно?       — Не знаю. Ну… там, например, потрогать.       — Это странные вопросы, Холли, — устало ответил Генри, и голос его прозвучал почти буднично. — Я не знаю, как на них отвечать, и ночь — не лучшая подруга для таких разговоров.       — Прости. Я не могу уснуть и подумала об этом — как много ты видел и знаешь; и ты был там, в спальне, и видел меня, и не просто видел…       — Ты хочешь знать, видел ли я, как ты касалась себя? О ком или о чём думала в этот момент? О том, что всё это ведёт ко мне?       Холли в ужасе попятилась назад и неловко закрыла лицо руками.       — Тебя это не отпугивает?       — Я же сказал, что ночь не лучшее время для таких разговоров.       — Ты не ответил! — капризно вспылила она, тут же позабыв о липком чувстве стыда, подначивающем изнутри.       Генри снова повернул голову в её сторону. В темноте было сложно судить о выражении его лица, но Холли чувствовала этот взгляд. Сердитый, журящий.       — Хорошо, но тогда и я задам тебе вопрос. Ты ответишь?       Она тут же согласилась.       — Почему ты не носишь нижнее бельё? Я заметил это ещё пару дней назад, но сегодня только убедился.       Холли замерла. Она ожидала любой каверзный вопрос, который касался бы её маленькой тайны с этими фантазиями. Целовалась ли она ещё, было ли у неё это хоть раз? Или вопросы про валиум, сигареты и первое распитие алкоголя с явным нарушением законов Индианы.       Тяжело выдохнув, нервно и почти смешливо, она открыла рот, усмехнулась своей нелепости и снова закрыла.       — Это платье и так еле застёгивалось, — почти шёпотом пробормотала Холли, вспоминая, как скрывала молнию за волосами. — А если ещё и лифчик… я бы никогда в него не влезла.       — Только поэтому?       — И вообще они мне не нравятся. Всё равно выгляжу в них нелепо. Уж лучше на манекене, чем на мне!       Последняя фраза, в особенности, была произнесена в сердцах. Уж чем-чем женщины Уиллер не могли похвастаться, так это пышным бюстом.       Генри тихо прыснул. Почти неслышный, сдавленный смешок.       — Ну вот, — заключила она, ощущая, как к чувству стыда прибавилась и обида. — Тебе смешно.       — Я не смеялся, — несмотря на будничный тон, в голосе всё равно различалась улыбка.       Обиженно засопев, Холли отвернулась лицом к окну. Молчание затянулось и не действовало на нервы — скорее напротив, она почувствовала, как снова проваливается в сон, позволяя иллюзорным волнам утягивать на самое дно. Уже на самой границе между сном и явью Холли услышала его голос — низкий и тихий, будто маяк, вернувший назад.       — Да, — сказал Генри.       Она не поняла, потеряла нить беседы и учащённо заморгала. Это короткое «да» не подходило ни к чему.       — Что — да?       — Ответ на твой вопрос. Хотел ли я тебя — да. Хотел бы коснуться — да. Знаю ли я, как ты удовлетворяла себя и думала обо мне — да.       — Даже сейчас?       — Особенно сейчас.