Крылья

Дэвид ненавидел врачей. Как ненавидел школьную администрацию, учителей, соседей и любых взрослых, которые обращали на него слишком пристальное внимание. Могли заметить, что с ним что-то не в порядке. Задавать много вопросов. Позвонить в органы опеки и отобрать его у мамы. А мама без него не выживет. Прошло шесть лет, жизнь кардинально изменилась, а страх остался. Теперь уже глупый, иррациональный. Как привычка замазывать тональником синяки. Прятать травмы. Плохая привычка для спортсмена. И всё равно неизбывная. Его предупредили, что как раньше уже не будет. Что боль под нагрузкой - это нормально, и теперь станет частью его жизни. Но и речи не шло, что ему придётся поставить крест на мечте. Многие спортсмены ломали кости, возвращались и продолжали делать карьеру. А в хоккее это вообще норма жизни. Дэвид умел справляться с болью, но до сих пор не понимал, как следует реагировать, когда ее разоблачали другие. Потому что сейчас ему больше всего хотелось свернуться по-ежиному в неуязвимый клубок и укатиться отсюда нафиг. И туда же послать капитана с его агрессивной тревожностью. Впрочем, здесь он был несправедлив. Кристофер Бэйл заботился о команде со всей капитанской ответственностью. Заботился о своем будущем. Дэвид не мог его за это осуждать. Он до сих пор испытывал чувство вины за то, что внезапно в его жизни исчезли проблемы, которые мучали большинство людей на планете на протяжении всей жизни. Ему, в отличие от них, просто достаточно быть Милтоном. Именно поэтому Милтоном он никогда не был. Чтобы оставаться человеком. Милтоны были не люди. А раз так, ему следовало лучше заботиться о себе, чтобы как можно дольше сохранять свою автономность. "Ты должен пойти в больницу, - уговаривал себя Дэвид всю дорогу от спорткомплекса до кампуса, пока капитан нудно на него наезжал. - Ради своей мечты. Ты не можешь отрицать - плечо болит. Если есть травма - её надо лечить. Всё просто. Никто тебя не схватит и не увезёт в детский дом. Никто не отнимет тебя у мамы. Ты уже совершеннолетний. Взрослый. Осознанный. Ответственный. Вот и прими чёртову ответственность". И вот он уже сидит в отвратительно белом кабинете на зелёной больничной кушетке, сжимаясь от страха. И понимает: теперь он боится не того, что его отберут у мамы, а что врач объявит о его профнепригодности. Отберёт мечту, и Милтоном быть всё же придётся. И это полный отстой. Врач была незнакомая, деловитая и очень крошечная. Дэвид привык, что большинство людей меньше его, но эту даму можно было посадить на ладонь и спрятать в карман. Тем не менее, она внушала ужас. Дэвид застыл, как конь, когда она его осматривала, и ни капли не расслабился, когда осмотр закончился. Потому что теперь наступало самое страшное - вердикт, отчего сердце то сжималось в комок, то бешено пускались вскачь. Он застыл, неотрывно глядя на черный прямоугольник монитора, за которым скрылась его судьба. Оттого небрежное похлопывание по плечу оказалось особенно внезапным, - и вдруг неистово швырнуло его в детство. Он буквально провалился в такой же кабинет с белыми стенами, и почувствовал, как сидит, сжимаясь от боли и страха, напротив врача "Лос-Анжелес Кингз", и только тяжёлая рука неловко удерживает его от падения в бездну. Она, и голос с тяжёлым русским акцентом: "Держись, щегол". Иллюзия была столь крепкой, что Дэвид даже шатнулся от стоящего рядом мужчины, которого не могло здесь быть. И только очнувшись, с толикой стыда понял: это всего лишь капитан. Это его рука ощущалась на плече фантомным прикосновением. И с облегчением немножко придвинулся обратно. Дэвид честно выдержал все манипуляции, не позволяя больше себе проваливаться в панику. Присутствие Бэйла странно в этом помогало, позволяло сознанию цепляться за него, а не за страх. И когда всё закончилось, с души будто рухнул камень весом в тонну. Он здоров. Он будет дальше играть. Капитан ему поможет. Эта детская мысль являлась не иначе отголоском утихающей паники. Потому что, конечно, Дэвид прекрасно мог справиться без него. Но всё же... Когда они выходили из здания госпиталя Дэвид глянул на суровый профиль капитана, на его нахмуренные брови, смешно торчащие синие волосы, и его посетило какое-то тёплое чувство. Оно нахлынуло внезапно. Благодарность. Он уже знал, что сделает в ответ, как отплатит за услугу. Ему срочно нужно было позвонить. *** Вечером, после облегчённой тренировки ("Спасибо, что не в сезон" от стыдно Платта до сих пор звенело в ушах), когда капитан заканчивал клеить ему тейпы, Дэвид попросил: - Не планируй ничего на завтра. Бэйл ожидаемо замер с недотянутой лентой в руках и недоверчиво на него уставился. Спросил утомленно: - Что ещё ты задумал? Дэвид слегка улыбнулся, немножко признаваясь себе, что собирается совершить шалость, хоть и во благо. Протянул: - Ну, если тебе так понравилось быть смурфиком... - Нет! - резко возразил тот. Заново натянутый было тейп вяло лёг на плечо. Смущённый, Бэйл прокашлялся и повторил чуть спокойнее: - Нет. И если ты знаешь, как... - Для этого существуют парикмахеры, милый, - с нежной насмешкой заметил Дэвид, и улыбнулся чуточку шире. Стилист, которого он вызвонил днём из Лос-Анжелеса, был лучшим в своём деле. А ещё крайне своеобразной личностью. Завтрашний день обещал быть очень весёлым, по крайней мере для него. Бедняга Бэйл... Впрочем, говорят, небольшая шокотерапия даже полезна. Наверное.