Тюрьма с бархатными стенами 2

Фестиваль цветения сакуры был взрывом цвета, звука и жизни. Повсюду слышался смех, звон колокольчиков, запах жареной сладости и цветочных благовоний. Фонарики качались на ветру, освещая толпу, где люди забывали о рангах и кланах, хотя бы на одну ночь. Но для Хинаты этот праздник проходил в другом измерении. Она шла не просто рядом с Неджи — она обнимала его руку, вцепившись в неё, как в спасательный круг в бушующем море чуждой свободы. Её кимоно, прекрасное и традиционное, было не нарядом для веселья, а униформой для спектакля. Его кимоно было чуть темнее, идеально отглаженным, символом несгибаемого порядка посреди хаоса. Именно тогда в толпе она увидела знакомые лица — Сакуру и рядом с ней, чуть поодаль, Наруто. Сердце Хинаты ёкнуло, смесь страха и тоски сжала грудь. Сакура что-то сказала Наруто и направилась к ним, оставляя его позади. — Привет, Хината, — сказала Сакура, её голос был громче, чем нужно, перекрывая шум толпы. Зелёные глаза смотрели только на неё, полностью игнорируя Неджи, будто его не существовало. — Ты как? Хината почувствовала, как её пальцы впились в рукав Неджи. Она не могла ответить. Её язык онемел. Всё её существо кричало о желании кивнуть, сказать «хорошо», но её тело знало цену любого неконтролируемого жеста. Ответил Неджи. Его голос был ровным, холодным, как лезвие, прорезающее праздничный гам. — Моя жена прекрасно себя чувствует, Сакура. Иди, тебя Наруто ждёт. Это был не ответ. Это был приказ об отступлении. Чёткий, безэмоциональный, унизительный в своей уверенности. Сакура нахмурилась, её взгляд, наконец, скользнул по нему с нескрываемым презрением. — И что, ты не разрешишь нам погулять вдвоём, как подруги? — её тон был вызовом. Неджи даже не удостоил это ответом на суть. Он атаковал с другой стороны, ударяя по её уязвимому месту — по её собственной ситуации. — Она с мужем, а ты с Наруто. Не стоит его заставлять ждать. Это был мастерский удар. Он напомнил Сакуре о её собственных чувствах, о её сложных, невысказанных отношениях с Наруто, используя их как ширму и как оружие одновременно. Сакура, возмущённая, обратилась прямо к Хинате, пытаясь пробить брешь в его обороне. — Хината, что ты скажешь? Разве ты не хочешь? И ты ему позволишь? Хината сжала его руку ещё сильнее, так что её костяшки побелели. В её глазах промелькнула мольба — не к Сакуре, а куда-то внутрь себя, к той части, что ещё могла чувствовать. Но эта часть была задавлена страхом. Страхом перед его реакцией. Перед «непрощением». Перед потерей даже этого жалкого подобия выхода. Она открыла рот, но звука не последовало. Неджи не стал ждать. Он плавно, но неумолимо отодвинулся от Сакуры, физически вставляя себя между ней и Хинатой, и повёл свою жену прочь, вглубь толпы. — Сакура, думаю, тебе пора, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Они прошли несколько шагов в относительной тишине, пока шум праздника снова не накрыл их. Тогда он наклонился к её уху, его голос был тихим, но каждое слово было отчеканено из стали: — Тебе следует перестать с ней общаться. Хината, всё ещё дрожа, прошептала: — Неджи-сама... не надо было с ней так говорить... Он остановился и повернул её лицо к себе, погладив по щеке — жест, полный владения, а не нежности. — Она тебя провоцирует и ведёт в ловушку. Лучше делай, что я говорю. И в этот момент, как бы по иронии судьбы, небо над ними озарилось феерверками. Вспышки алого, изумрудного, сапфирового света разрывали ночную тьму, отражаясь в широких глазах толпы, в глазах влюблённых пар, в глазах детей, указывающих пальцами. Но для Хинаты всё было в цвете Неджи. Не в красном или синем. В том холодном, белом свете его воли, который окрашивал каждый её взгляд, каждую мысль, каждый крошечный порыв к свободе. Фейерверки были просто красивым шумом на фоне единственной реальности, которая у неё оставалась — реальности, где он решал, с кем говорить, что чувствовать и как жить. Красота праздника не достигала её. Она застревала в фильтре его контроля, превращаясь в блёклое, беззвучное шоу, на которое она была вынуждена смотреть, крепко держась за руку своего тюремщика.