#Hollywood dream

Пару дней с Элисон это, что-то странное. Это что-то слишком чувственное. Слишком интимное. То как они общались. То как Элисон смотрела на нее. И это было не потому что одна из них была обнажена, а другая испытывала сильные чувства. Это было…по-другому. Это также, как Рене видела обнаженность. Что-то слишком невинное, даже постыдное. Что может раскрыть всё прошлое, по одним шрамам и травмам. Элисон была безупречно гладкой везде. Абсолютно везде. Она была худой, сияющей под искусственным светом. Точно нимфа. «– В кого ты такая чувственная?» – Спросила Элисон на их втором сеансе. Когда уже за окном луна во всю отражалась и пыталась пробиться сквозь чёрные шторы, чтобы осветить ту, что спросили. Рене тогда прикусила щеку и не знала, что ответить. Она не совсем любила разбрасываться своим прошлым, но всегда относилась к этому спокойно. Почему то рядом с Элисон это казалось испытанием на прочность. «– Это все благодаря моей матери.» Стефани настолько въелась в ее сердце, что она навсегда пометит ее своей душе как мать. И какая разница, что в крови нет ее днк, а они даже не схожи. Стефани была той матерью, маленькая Рене которая не ждала в то время. Она матерью больше, чем любые другие девушки и женщины по отношению к Уокер. «– Твоя мать может гордиться, что вырастила такого человека.» – И Элисон кивала на свои слова, будто была довольна, тем что сказала. А Рене тогда замолчала и не знала, что ответить. Вероятно, да, Стефани бы гордилась ей. И улыбалась ей, со всем открытым сердцем обнимала ее. Как будто ей снова 14. А потом Рене спросила на третьем сеансе, со всем трепещущим сердцем: «– Почему я?», скорее больше адресовывая вопрос куда-то в пустоты. Будто пыталась себе доказать. Вот, она чего-то стоит. А Элисон, пренебрежительно пожала плечами и сказала «– Ты хорошо рисуешь. Ты хорошо выглядишь. А еще ты кого-то мне напоминаешь…» – Но конец она больше пробурчала-прошептала. Рене конечно, все же услышала. Потому что опыт в выживании у нее хороший и любая деталь услышанная тобой может спасти тебе жизнь. И поэтому у Уокер готова в любую секунду начаться тахикардия. Она может и думала о таком развивающемся сюжете, что Элисон неожиданно узнает ее, но она надеялась, что такого никогда не случится. То что было в прошлом – остается в прошлом. Повторяла она себе, как цифры до десяти на греческом, чтобы успокоить себя. А на самом деле нихера не верила, потому что, то самое прошлое сидит перед ней и пьет ее кофе который день. А до этого, стояло голое, почти показывая то самое прошлое. (Нет, потому что она пропустила столько моментов жизни Элисон, что кажется никогда не сможет ее нагать. Никогда не сможет за ней угнаться). И оттого прошлого не убежишь. Потому что и бежать вроде не хочется. Настолько хорошо, что есть шанс себя задушить из-за мыслей и всего, что смешивается в желудке. И так прошло четыре дня. По прогнозам Рене должна закончить примерно через два месяца. Может два с половиной. И в какой-то степени ощущать всю эту нагнетающую атмосферу, она не готова. Готова бросить. Поэтому она снова трет свой крест, когда остается одна на кровати и смотрит в потолок своей квартиры. Ничего нового. И не засыпает, потому что думает, о том как там Элисон и картина. И на пятом сеансе они встречаются как-то по-другому По особенному. Вот теперь именно по интимному. Другая атмосфера ощущается. Они не раскрыли никакие тайны или секреты. Возможно, даже если постараться, можно эти факты даже нарыть на Элисон. Но это ощущалось не так, как обычно. В той обстановке в которой они были, нужна предельная точность, осторожность и хоть какое-то понимание. Понимание друг друга. И открытость. Потому что даже если Элисон и стояла голая, добровольно, а для Рене это была всего лишь работа. Возможно в какой-то части, она должна была найти ту связь, то, что хотела передать. Но она буквально открывалась, обнажая себя, не снимая одежду. Рене, может и знала многих, но ее подноготную не знал никто. Возможно, даже Элисон Рейнольдс. Поэтому наверное в шестой сеанс между ними было что-то натянуто. Это не напряжение или что-то особенное. Но оно было натянуто и ощущалось по-другому. А они по прежнему задавали друг другу вопросы. А сердце Рене по прежнему не могло успокоиться. Как и ее рефлексия каждый раз, когда аромат Италии и Amouage – Epic Woman – словно Элисон специально каждый раз делает так, чтобы влиться в голову Рене навсегда. Как будто, что-то очень греховное, такое, до чего дотронуться – и ты изгнан из церкви. Как будто сам дьявол, змея, сводящая с ума, лишь бы вкусить запретный плод. Плод, который столько лет висел над головой, но Рене никогда не дотягивалась и всегда старалась быть послушна своему Богу. А потом это резко стало ближе, так, что она может дотянуться. Всего пару метров и ее рука коснется обнаженной, натянутой на мышцы, кожи. Мягкой, потому что Уокер случайно касалась рук Элисон или двигала ее лучше гипсовой статуи. Губы Рене были растерзаны напрочь. А Рейнольдс словно и не замечала, что происходит. Надменно насмехалась над ней, смотрела с вызовом и слишком долго, томно. Как ее новые духи, которые были по всей мастерской и не выветривались никогда. Сколько бы не проветривала Рене комнату, не открывала там все что можно, этот аромат постоянно напоминал ей, кто здесь был. Поэтому Рене стояла посередине комнаты и смотрела на недавно закончившуюся картину Элисон. Сколько их под этим покрывалом крови? Десять? Пять? Двадцать пять? Сколько раз она рисовала, вспоминая себя прошлую, вспоминая чужие губы или руки. Подтянутый живот и глаза. Такие большие, проникающие прямо в грязную душу и смеются, смеются. Смеются, а тебе нравится это. Потому что Элисон – наркотик, от которого ловишь кайф не в зависимости от последствий. Дотянись и… Посмотри и… Поцелуй и… Рене распахнула глаза в потолок. Повернула голову вправо, а часы оповещали только о 4:07. Ничего больше. Тикающие часы и поцелуй-поцелуй-дотянись. Как когда то очень давно, когда кожа еще казалось слишком тонкой и покрытой волосами, а ощущение были будто рой пчел завелся в животе. Такое неприятное и одновременно сладкое, которое хочется почувствовать еще раз. И еще раз. По-совинносу она моргнула и перевернулась на левый бок. Картине понадобится еще два месяца. Еще два месяца они будут встречаться и под покровом ночи прощаться. Еще два месяца, она будет разглядывать наготу, будто ничего и в этом такого и нет. А потом эта картина будет висеть в гостиной или в комнате Элисон. Может на входе, чтобы каждый избранный, кого она привела, видела всю ее привлекательность. Падал к ней в ноги, как Богу своему. Могла ли Рене выдержать столько? Столько кожи и шепота под сумерками вечера. Горячий дым с двух чашек и иногда соприкасающиеся руки. Совершенно случайно и нечаянно. Секундное ощущение. Но до ужаса приятно. И это пугало. До сердца, которые продолжало стучать и стучать после каждого ощущения кожи о кожу. И ощущение дыхания на ухо. Щекотно, а еще очень стыдно. Потому что рядом с Уокер никто не лежит, а она ощущает всеми своими своими чувствами, что позади нее растрепаны волосы на подушке, а тело прямо соприкоснулись к ее. И это так грязно, отвратительно, но одновременно с этим слишком приятное ощущение, от которого отказываться не хочется. Просто погрязнуть в мечту, создавший уставший мозг и никогда не возвращаться в реальный мир. Лишь бы подольше ощутить дыхание на ухе. Чтобы ощутить подольше ощущение тепла Элисон. На седьмом сеансе они проникаются к друг другу ближе. И ближе, с каждым днем, все ближе и ближе. «– Боже, это такое счастье, что в твоем доме никто из животного мира не бегает. Ты бы знала как я не люблю всю эту…шерсть. И с каждым разом мое мнение о тебе все больше повышается» «– Рене, эти журналисты просто назойливые мухи. Вы видели? В журналах и пабликах уже во всю пишут о моих ночных похождениях. Будто-то я ночная бабочка, а не супермодель. Понимаете, это просто общество грязных нерях, которые даже не знают, что такое вечерний люкс из ателье на Rue de Rivoli, а ещё и что-то пытаются мне приписать » – она жестикулировала, слишком эмоционально рассказывая, что не делала буквально ни с кем или только с теми, кого знала слишком хорошо. А потом были “случайные” касания кончиком пальцев или Элисон закусывала губу, смотря туманным взглядом на Рене, думая, что Уокер ничего не видит. А та сглатывала и делала вид, что ей показалось. «– Ты слышала новые сплетни? Ах, да точно. Так я тебе рассказываю из проверенных уст, слушай внимательно. Говорят, что новых моделей Victoria Secret. И одну из них звали Кара Делевинь. Такой кошмар. Как можно было взять такую девушку на место всех бывших “ангелов”? Кажется Эдвард Разек сходит с ума, как и вся компания Victoria Secret» – Рене кивает на каждое слово, потому что, может она и не очень согласна со словами Элисон, но видеть то, как та упивается всеми этими сплетнями очень забавно. И может Рене тоже иногда не прочь посплетничать, учитвая, что на ее стеклянном столике лежит кучу разных журналов. И так с каждым разом. Сплетня за сплетней, мазок за мазком. Яркий свет, который бил по глаза, а Элисон иногда смаргивала слезинки, которые та ки направились потечеть по ее впалым щекам. «– Линдси Лохан просто наркоманка, думающая, что сможет пробиться в нормальные люди. Что? Только не говори мне, что я не права. Я конечно знаю, что я права. Быть в суде больше чем попасть в топ чарты, это катастрофа и полный моветон. Она видимо поняла, что ей в актрисы не светит и решила заработать деньги на скандалах» А Рене всегда улыбалась, ласково, буквально таяло и расплывалась, потому что слушать Элисон было так забавно. Так хорошо, хорошо… «– Элисон, я уверена что ты слышала. Рональд Перельман подает в суд на Ларри Гагосян! Не могу представить; 20 лет дружбы и в итоге оказаться не друг с другом, а против друг друга! Поверь мне, но все паблики только об этом и говорят. » И Элисон слушала ее разговоры по поводу новых катастроф в мире искусства. Дни, недели. Они всегда казались немного пустыми, пессимистичными. Что-то на уровне «стакан наполовину пуст»; не все так плохо, но оно близко. А потом появились эти разговоры про сплетни за кружкой кофе, под какую-то джазовую или попсовую песню. А за ними и танцы в перерывах между рисунками. «– Элисон! – Радостно сказала Рене и протянула ей руку. Та, видно, колебалась, но все таки ее схватила, элегантно откидывая сегодняшний хвост. Рене крепко схватила ее руки и потянула её на себя, чтобы закрутить в танцы. Она то схватывала две руки Элисон, то отпускала одну, чтобы та покружилась. Они кружили друг вокруг друга, хватая за талию. Розовощекие, от того, что песня становилась с каждым разом все быстрее и быстрее. Они обе совершенно не попадали под бит, но светились от счастья. Улыбки были до ушей, словно новая молодость. Дискотека, балл на выпускном и получение паспорта. Элисон крутила бедрами, а Уокер повторяла движение рук и ног, как девушки из 60-тых, вспомнив фильм с этим моментом. Одышка не останавливало от того, чтобы Рене схватила Элисон за руку и закрутила ее в кебрада. И песня September от Earth, Wind & Fire. Рейнольдс, как подобает настоящей партнёрши в аргентинском танго, выгнула тело с головой, выпрямила правую ногу, а левую подогнула под себя, тем самым, сделав дип. Рене, тяжело дыша, смотрела на выгнувшуюся спину кошки, пока Элисон смотрела ей прямо в глаза. Воздух, наэлектризованный, парил вокруг них. Грудь Элисон высоко поднималась, в такт тяжелым вздохам Рене, но они обе продолжали сохранять молчание, лишь смотря друг на друга, не отрывая взгляд. Уокер сглотнула и перевела взгляд с глаз, на губы, которые приоткрылись. Губы, с которых она не спускала глаза вот уже десятилетия. Из-за которых ревела ночами, рефлексировала на протяжении тех же десяти лет и больше. Губы, которые она невозможно хочет взять и разодрать, чтобы они сочились кровью, которую она слижет. Она бы целовала жадно, до того, пока губы Элисон не напомнили укус от пчела. Да так, что Рейнольдс стала бы полным беспорядкам. Они бы успокоились в страстном танго любви, кусали друг друга везде где только можно, а потом Рене положила бы Элисон на пол и превратила ее в полную развалину. Она, не плакала, потому что была горда, но дыхание, как после тяжелого бального танца и такой сумасшедший взгляд. Он был бы уставлен прямо на Рене. Она судорожно выдохнула, пытаясь заткнуть свои мысли. Заткнуть воображение, которые подкидывало все те моменты, когда Элисон была нага. Со своими идеальными ключицами и изгибами тела. И это такие грязные мысли, которые она хочет-хочет-хочет выбросить, но с каждым разом, как он смотрит на неё, где капля пота стекает по лбу, она просто не может заткнуть те мысли. Мысли, ола та лежит на шелковых подушках и простынях, распластавшись и стонет. Она так слаба перед Элисон Джамайкой Рейнольдс, что еще немного, и притянула бы ее ближе к себе (еще ближе, чтобы они слились в одно целое) для поцелуя. – Где…где ты так научилась? – И лишь надежда, что эта глупая беседа оборвет весь поток мыслей, который обрушился на Уокер. Взгляд Рейнольдс не на чем не зацикливался, бегая по всей Мисс Рене. – Я занималась танцами в универе, – Элисон все еще вздыхала воздуха, будто задыхалась несколько часов. – Ты…хорошо в этом, – она пробежалась по всему её телу. Прикусила щеку, как только снова остановилась на глазах Элисон, чтобы не сказать еде чего лишнего. Рейнольдс, выглядела полностью ошеломленный. В ее взгляде впервые за все время, как она знала эту Элисон читалась полная растерянность. – Да…спасибо. Элисон убрала свои руки, а Рене аккуратно ее придержала, чтобы та встала. И в этот момент, когда Рене смотрела в пол, чтобы понять, не падает ли та, она подняла свой взгляд и встретилась с этим сногсшибательными глазами, уставившимися на нее. Настолько это было захватывающе, что она больше, чем на миг перестала дышать и не слышала ничего, кроме дыхания Элисон» И наверное именно в этот момент что-то изменилось. Когда Элисон смотрела на нее так. А Рене отвечала ей тем же. И что-то натянулось, только туже чем несколько недель назад. По сравнению с этим моментом, та «натянутость», казалось просто детским лепетом. Те прикосновения, как оголенный провод ушиб по обеим. Рене, как ненормальная, продолжала держать Элисон, не желая ее отпускать. Хоть подержать подольше, ощутить эту силу тока, который заражает ее. И именно в этот момент мысли были чисты как день. И в этот момент, она наверное впервые осознала свои чувства. Осознала весь мир. Осознала Элисон Рейнольдс. Осознала осознала. Осознала, что эти губы созданы, чтобы их целовали, кусали, сминали. Она чувствовала себя грязной и отвратительной. Грешницей, посягнувшей на запретный плод. И если Рене была Евой, то Элисон была бы больше чем просто яблоко в Эдемском саду. Она была искусительницей. Элисон была змеёй, а Рене вгрызлась своими клыками в зеленые чешуйки Теперь каждое взаимодействие ощущалось как натянутая кожа от засохшей краски на ней. То, от чего обычно девушки скрещивали ноги, чувствуя пульсацию. Пока взгляд мог только видеть персиковый цвет, а не морскую гладь.