След на двоих

Эндрю покинул здание клуба, и тяжелая металлическая дверь за его спиной захлопнулась с глухим звуком, отрезая его от грохота «Райских сумерек». Музыка все еще глухо вибрировала где-то внутри стен, отдаваясь едва ощутимой дрожью в кирпиче, но здесь, снаружи, она уже не имела власти. Ночной воздух оказался холоднее, чем он ожидал, свежий и влажный, пропитанный запахом асфальта, бензина и алкоголя. Он втянул его глубже в легкие, позволяя прохладе очистить голову от липкой духоты, от чужих голосов, от смеха, который был слишком громким и слишком фальшивым. Клуб был лишь способом ненадолго забыться, оставить на недолгие часы свою жизнь, давая музыке и людям вокруг отвлечь его.  Парень обошел угол здания, уходя в узкий закуток между клубом и соседним строением, где тусклый фонарь над головой моргал с ленивым упрямством, будто раздумывая, стоит ли вообще продолжать работать. Здесь было тихо. Настолько тихо, что он слышал собственное дыхание. Прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, он на секунду прикрыл глаза, ощущая, как шероховатая поверхность упирается в лопатки даже сквозь одежду. Его пальцы уже привычным движением достали сигарету, зажигалка щелкнула, и маленькое пламя на мгновение осветило лицо резким золотым отблеском, прежде чем он затянулся. Дым наполнял легкие медленно, густо, и вместе с этим пришло знакомое притупление. Мысли, которые еще секунду назад метались и цеплялись одна за другую, начали отступать, становясь тише, дальше, менее настойчивыми. Он выдохнул, наблюдая, как серое облако растворяется в ночи, исчезает без следа, оставляя лишь запах гари сигарет.  Свободной рукой он достал телефон. Экран вспыхнул холодным белым светом, резанув по глазам. Чат с Веснински был открыт почти автоматически, будто пальцы сами знали, куда нажать. Там все еще была фотография эскиза — тонкие линии, аккуратно выведенные, знакомые до последнего штриха. И новое сообщение под ней. Несколько слов. Этого хватило. Его взгляд скользнул по тексту один раз, второй, задержался на последней строчке, будто надеялся, что она изменится, если смотреть достаточно долго. Не изменилась. Эндрю медленно выдохнул через нос, чувствуя, как сигаретный дым все еще оставался на языке горьким привкусом, и нажал на иконку звонка. Гудок. Тихий. Точно неуместный в этой тишине. Он прислонился затылком к кирпичной стене, чувствуя холод, проникающий сквозь волосы и кожу, и уставился куда-то перед собой, не фокусируя взгляд ни на чем конкретном. Второй гудок. Секунды растягивались, становясь более вязкими, тяжелыми и напрягающими. Он слышал, как где-то вдалеке проехала машина, как хлопнула дверь клуба, как кто-то засмеялся — все это казалось далеким, приглушенным, не имеющим к нему никакого отношения. Третий гудок. Он уже собирался сбросить, когда раздался щелчок и за ним шорох. Чье-то дыхание раздавалось в трубке, оповещая о присутствии на другом конце.  — Эндрю. — Голос Натаниэля звучал тихо, достаточно тихо, чтобы принять вовсе за помехи в звонке. Но именно это заставило внутри Миньярда все неприятно сжаться.   Это ощущение было мгновенным и почти незаметным, но достаточно реальным, чтобы он его отметил. Желудок скрутило коротким спазмом, будто тело отреагировало раньше разума, уловив то, что хозяин сам пока не успел осознать. Он не позволил этому отразиться в голосе. — Что у тебя? — Спокойный голос блондина разошелся по закоулку, в очередной раз руша его тишину. Ровно, без интереса, тревоги.   Как всегда. Эндрю слышал уже множество раз такой голос после своих тату. Люди звонили ему поздно ночью, рано утром, в панике, в истерике, иногда — в благоговении. Они рассказывали, как нарисованные им вещи переставали быть просто рисунками. Как бабочки поднимались с их кожи и исчезали под потолком спальни. Как змеи скользили по полу и прятались в тенях. Как цитаты обретали силу, иногда подрагивая на коже под пленкой.  Сначала они всегда боялись. Потом — привыкали. Это был необратимый и предсказуемый процесс. Абсолютно контролируемый мастером. Но почему сейчас ему подсказывало, что все иначе. Из задумчивости его вновь выдернул голос Ната.   — Я вижу свою мать. — Слова повисли между ними. Эндрю не ответил сразу. Он ждал. — Призрак матери, — продолжил Натаниэль, и его голос стал чуть напряженнее, будто каждое слово давалось ему с усилием. — Она появляется. И исчезает. Потом появляется снова. В разных местах.  Вот теперь это было неправильно. Эндрю слегка нахмурился, его пальцы крепче сжали телефон. Его эскизы оживали, в этом и была их суть и особенность.  Да. Но они не исчезали просто так. Они существовали, пока не заканчивался цикл. Они не были… нестабильными. — Ты можешь ее коснуться? — спросил он после короткой паузы. Он говорил сухо. Отстраненно. Профессионально. Как будто это был обычный разговор. — Взаимодействовать с ней? На другом конце линии послышался резкий выдох. — Нет. — Слишком быстро, резко, пугающе.  — Уверен? Это обычное явление после татуировки, — продолжил Эндрю, его голос оставался таким же ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Ты должен был знать об этом. Он не спрашивал. Лишь констатировал общеизвестный факт, его должны были предупредить о последствиях.  — Блядь, я знаю, — выдохнул Натаниэль, и теперь в его голосе отчетливо звучало раздражение, под которым скрывалось что-то еще. Что-то более хрупкое. — Я знаю, на что подписался. Я знаю, что ты можешь делать. Он замолчал на секунду. Эндрю слышал его дыхание, неровное, не человека, который просто напрягся от образа.  — Но я не могу ничего сделать, — продолжил он тише. — Моя рука проходит сквозь нее. — Слова звучали почти недоверчиво. Будто он сам до конца не верил в то, что говорил. — И… — он снова замолчал. Эндрю ждал. — Другие ее не видят, — наконец закончил он. Шепот напряг в разы сильнее чем весь из разговор. Сильнее, чем слова бывших клиентов. — Только я. И впервые за весь разговор Эндрю почувствовал, как что-то внутри него действительно сильно напряглось. Глухой звук раздался внезапно. Он не был похож на что-то конкретное — не звон стекла, не отчетливый удар металла, не крик. Скорее что-то тяжелое и приглушенное, словно телефон выскользнул из руки и ударился о пол, или тело столкнулось с чем-то твердым. Звук пришел с той стороны линии и оборвался так же резко, как и появился. — Натаниэль? — произнес Эндрю ровно, не повышая голоса. Ответа не последовало. Вместо него — тишина. Пустая. Звенящая. А затем короткие, равнодушные гудки. Он медленно отвел телефон от уха, глядя на экран, где уже погасло имя контакта. Несколько секунд он просто смотрел на него, не двигаясь, не моргая, позволяя мыслям выстроиться в привычный холодный порядок. Люди роняли телефоны. Люди теряли связь. Люди делали много глупых вещей. Это ничего не значило. Наверное. И именно в этот момент ночь разорвал новый звук. Громкий, резкий, раздражающий. Сигнализация машины.  Его сигнализация. Голова Эндрю оторвался от стены мгновенно, взгляд метнулся в сторону парковки, туда, где между редкими фонарями стояли машины посетителей клуба. Даже на расстоянии он узнал мигающие фары своей мазерати — резкие вспышки света разрезали темноту, словно предупреждение. — Блядь, — тихо выдохнул он, отталкиваясь от стены. Раздражение пришло первым. Оно всегда приходило первым. Быстрым шагом направляясь вперед, уже на ходу доставал ключи из кармана. Холодный металл коснулся пальцев, привычный и надежный. Он нажал кнопку, и вой оборвался. Фары погасли. Все снова стало неподвижным. Эндрю подошел ближе, его шаги замедлились, взгляд стал внимательнее. Он остановился у капота, скользнул глазами по гладкой поверхности, в которой отражался тусклый свет фонаря. Наклонился чуть ниже, проверяя замок. Затем обошел машину сбоку, его плечо почти касалось холодного металла. Ничего. Никаких царапин, вмятин, следов. Миньярд обошел ее полностью, не торопясь, методично, как делал всегда. Его внимание цеплялось за детали автоматически — за отблеск стекла, за тень под колесами, за отражение пустой парковки в лакированной поверхности дверей. Все было на месте. Все было в порядке. Он уже собирался остановиться, когда что-то привлекло его взгляд. У водительской двери, прямо у переднего колеса, на темном асфальте лежало несколько алых лепестков. Слишком ярких для этой бесцветной ночи. Он замер. Медленно присаживаясь на корточки, не отрывая от них взгляда. Гортензии. Он узнал их сразу. Такие цветы отличались формой своих лепестков. И это не имело смысла. Его пальцы потянулись вперед прежде, чем он успел остановить себя. Эндрю коснулся одного лепестка осторожно, почти невесомо, а затем поднял его. Лепесток был холодным и нереально легким. Тот лежал на его ладони всего секунду, а потом начал исчезать. Сначала были края, растворялись, оставляя после себя небольшие кусочки, как от пепла. Затем середина. И через мгновение в его руке не осталось ничего. Пустота. Эндрю медленно сжал пальцы. Это его способность. Он знал это ощущение слишком хорошо. Он видел это сотни раз. Но, есть это мерзкое но.  Он не делал этого, не рисовал гортензии, Миньярд бы точно запомнил. Собственная память всегда поражала его и остальных. Тот слишком легко и хорошо все запоминал. Значит.  Чужая способность. Мысль была холодной и четкой. Чужая. Но слишком похожая на его. Парень выпрямился и взгляд скользнул по парковке. Пусто. Никого. Когда он выходил из клуба, здесь были люди. Несколько человек у дальнего ряда машин, пара у выхода. Но сейчас — никого. И он знал, что это невозможно было пропустить. Невозможно пропустить лица, движения, тени.  Тишина давила на уши. Он достал сигарету, больше по привычке, чем по необходимости. Пальцы двигались автоматически, заученно. Он поднес ее к губам и потянулся за зажигалкой. Она выскользнула и упала. Тихий щелчок металического корпуса о асфальт заставил его потянуться вниз. Эндрю тихо выдохнул сквозь зубы. Пальцы сомкнулись вокруг металлического корпуса. Он уже собирался выпрямиться— и остановился. Перед ним были ноги. Женские. Полупрозрачные. На мгновение его разум отказался принимать увиденное. Он замер в этом положении, теряясь между движением и неподвижностью. А затем резко выпрямился. Его взгляд поднялся выше. Глаза зацеплялись за все: тело, плечи, лицо.  Женщина стояла прямо перед ним. Она была неподвижная. Тихая. Нереальная.  Темные волосы мягко спадали на плечи, слегка колыхаясь, словно от ветра, которого не существовало. Простая кофта. Джинсы. Ничего примечательного. Ничего, что делало бы ее особенной. И все же — Эндрю знал это лицо. Он видел его раньше. Не здесь. На бумаге, точнее на фотографии. В чужих воспоминаниях. Прошло несколько секунд как осознание настигло его разум.  Мэри Веснински — мать Натаниэля. Его желудок неприятно сжался. Он видел ее всего несколько раз — на страницах газет, на старых снимках, где она стояла рядом со своим мужем, Натаном Веснински и их единственным сыном. Ее лицо всегда было спокойным. Красивым. Холодным. Иногда рядом мелькали другие фигуры — Лола и Оливия Малкольм. Семья. Империя. Балтимор. Для остальных — просто влиятельные люди. Для тех, кто знал больше — нечто совершенно иное. Их семья вела бизнес много поколений, столько же про них пускают слухи. Главным из них было то, что Веснински знали о своих способностях до того, как ученые объявили данный феномен на весь мир.  Ее взгляд был направлен прямо на него. Светлые, глубокие глаза пронизывали его насквозь, будто знали каждый секрет, каждую травму.  Она была похожа на Натаниэля только слегка. Линяя скул, общие черты лица, глаза… Глаза были разными, у Ната они были живыми, яркими, как лед. А у нее — нет, голубого следа даже не осталось в чужой радужке.  Она медленно повернула голову. Движение было плавным. Неестественно плавным даже для призрака. Она протянула руку и коснулась капота. Сигнализация взвыла снова. Звук ударил по ушам резко и болезненно, разрушая хрупкую тишину. Эндрю не вздрогнул, лишь нажал кнопку, дабы погрузить их опять в тишину. Он снова посмотрел на нее. Она уже смотрела на него. Всего секунду. А затем — исчезла. Без следа. Без пепла. Без остатка. Просто растворилась в воздухе, это было хуже всего.  Эндрю медленно провел пальцами по глазам, с нажимом, будто пытался стереть изнутри не усталость, а сам образ, который все еще стоял перед ним — неподвижный силуэт женщины с пустыми глазами. Кожа под пальцами была холодной, сухой. Он чувствовал, как внутри нарастает знакомое раздражение — не паника, не страх, а именно раздражение от того, что что-то вышло за пределы его контроля. Сигарета все еще была зажата между пальцами, но он так и не поднес ее к губам. Она стала бессмысленной. Раздраженно щелкнув пальцами, он отбросил ее в сторону, наблюдая, как она падает на темный асфальт и остается там лежать — такая же бесполезная, как и попытка игнорировать происходящее. Он развернулся и быстрым, уверенным шагом направился обратно ко входу в клуб. Музыка встретила его еще до того, как он открыл дверь — глухие басы били по ребрам, вибрация поднималась по позвоночнику, заставляя зубы едва заметно сжиматься. Когда он вошел внутрь, его сразу накрыло привычным хаосом: вспышки света, смазанные лица, запах алкоголя, пота и секса. Люди двигались слишком близко друг к другу, смеялись слишком громко, существовали слишком беспечно. Все это казалось далеким и ненастоящим, как плохо поставленная сцена, в которой он оказался случайно. Он нашел их там же, где оставил. Ники сидел развалившись, что-то рассказывая с живой, чрезмерной эмоциональностью, его руки двигались быстро, будто он пытался заполнить пространство вокруг себя собственным голосом. Кевин слушал вполуха, его плечи были напряжены, а пальцы сжимали стакан слишком крепко, словно он держался за него, чтобы не дать себе утонуть в этом шуме. Аарон сидел молча, чуть в стороне, лицо было непроницаемым, но взгляд — внимательным. Он заметил Эндрю первым. И этого было достаточно. — Мы уезжаем, — сказал Эндрю. Он не повышал голос. Никогда не повышал, но Ники все равно замолчал на полуслове. — Что? Уже? — его лицо вытянулось в искреннем недовольстве, губы сложились в обиженную гримасу. — Ну Эндрюю, почему? Мы же только… — Нужно, — оборвал он. Заканчивая бесполезный спор.  Ники открыл рот, чтобы возразить, но Аарон уже поднимался на ноги. Его взгляд на секунду встретился со взглядом близнеца. В нем был вопрос. И понимание того, что ответа он не получит. Кевин поднялся последним. Они не спорили и через несколько минут  уже сидели в машине. Двери закрылись, отсекая шум клуба, и внутри воцарилась тишина, нарушаемая только приятным урчанием двигателя. Эндрю смотрел прямо перед собой, его руки лежали на руле спокойно, уверенно. Он выехал с парковки, не говоря ни слова. — Ну и? — не выдержал Ники через минуту. — Может, объяснишь? — Нет, — ответил Миньярд. Просто. Аарон тихо выдохнул через нос и отвернулся к окну. Огни города отражались в стекле, скользили по его лицу цветными полосами, делая его выражение еще более чужим. Остаток пути прошел в молчании. Когда впереди появилась Лисья башня университета Пальметто, темная и высокая на фоне ночного неба, Эндрю уже знал, что оставит здесь их. Он остановился. Ники медлил, явно надеясь на объяснение, но не получил его. — Внутрь, — сказал Эндрю. И этого было достаточно. Когда дверь за ними закрылась, он сразу нажал на газ. Машина рванулась вперед. Телефон уже был у его уха. Гудок. Еще. Еще. Каждый звучал слишком долго. На пятом ответили. — Я еду в салон, — сказал Эндрю сразу, не давая возможности начать разговор первым. Короткая пауза. — 10 минут. Я буду там. — Голос Натаниэля звучал спокойнее. Но это не успокаивало. Эндрю сбросил вызов и сильнее вжал педаль. Город вокруг расплывался. Огни светофоров, витрины, пустые перекрестки — все превращалось в непрерывный поток света и тени. Его пальцы крепче сжали руль, суставы побелели. Он доехал за рекордные семь минут, резко затормозил и вышел. Ночной воздух был холодным, но парень почти не чувствовал его. Стеклянная дверь тихо скрипнула, когда Миньярд открыл ее. Внутри было темно. Пусто. Тихо. Так как и надо.   Он нащупал выключатель. Щелчок. Свет вспыхнул резко, заливая помещение стерильной белизной. Все выглядело так же, как всегда — идеально чистые поверхности, металлические инструменты, аккуратно разложенные предметы. Его территория. Его правила. Он прошел внутрь, не замедляясь. Кабинет встретил его знакомым запахом чернил и антисептика. Бросив ключи на стол звук показался слишком громким в данный момент, рядом уже более аккуратно легли пачка сигарет и зажигалка.   Он сел на кушетку для пациентов. Материал тихо скрипнул под его весом. Эндрю наклонился вперед, упираясь локтями в колени, и провел руками по лицу, смотрел на дверь. Ждал. Минуты тянулись медленно. А затем — звук двигателя. Свет фар скользнул по стеклу. Хлопок стеклянной входной двери. Шаги. Дверь в кабинет открылась. Натаниэль вошел быстро, почти резко, будто боялся передумать, если замедлится. Он остановился на пороге, и на секунду они просто смотрели друг на друга.  Нат подметил, что сейчас Эндрю выглядел иначе. Черная одежда облегала его фигуру, делая силуэт еще более резким, еще более собранным. Рукавов у майки вовсе не было, открывая татуировки, которые тянулись по его плечам переходя в шею, переплетаясь с мышцами и сухожилиями. Только предплечья оставались скрыты под тканью, словно он инстинктивно защищал именно это место. Его волосы были немного растрепаны, будто он провел по ним рукой слишком много раз. Его глаза были все еще такими же внимательными. Живыми. — Натаниэль. — Имя прозвучало ровно, без интонации, без приветствия, без намека на эмоцию. Оно просто было обозначением факта, что он здесь. Веснински остановился в нескольких шагах от него. Свет ламп падал сверху на Эндрю, подчеркивая его черты, делая тени глубже, чем они были на самом деле. Несколько секунд он ничего не говорил, только смотрел на него, будто пытался понять, с чего начать и стоит ли вообще начинать. В итоге он лишь коротко кивнул. Эндрю ответил тем же. Этого было достаточно. — После твоего звонка я ее больше не видел, — сказал Натаниэль. Его голос был более спокойным. Даже слишком спокойным для человека, который только недавно утверждал, что видел призрак собственной матери. Эндрю медленно откинулся назад, упираясь руками в кушетку позади себя. Холодная искусственная кожа тихо скрипнула под его весом. Его поза выглядела ленивой, почти скучающей, но глаза оставались внимательными. — Я видел твою мать, — сказал он. Он не смягчил слова. Не подготовил. Просто бросил их между ними. Блондин заметил, как Натаниэль замер, лишь на мгновение. Легкое напряжение в плечах, едва заметное, но для Эндрю кричало. — Расскажи с начала. Тишина на секунду повисла в комнате. Натаниэль медленно выдохнул через нос и провел рукой по волосам, зачесывая назад непослушные рыжие пряди. Этот жест был нервным, почти бессознательным. Он сделал несколько шагов в сторону и остановился у косяка двери, опираясь на него плечом, словно ему нужна была опора. — После того как мы закончили, я поехал по делам, — начал он, глядя куда-то в сторону, а не на Эндрю. — Несколько встреч. Ничего важного. Он говорил ровно, но Эндрю слышал паузы между словами. — По дороге домой мне показалось, что я вижу знакомый силуэт. — Он нахмурился. — Просто на улице. Среди людей. Нат усмехнулся своим же мыслям, опуская голову.  — Я решил, что устал. — Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — Но когда я вернулся домой… — Его пальцы чуть сильнее сжались на ткани собственного рукава. — Я увидел ее снова. Теперь он посмотрел на Эндрю. Прямо. — Сидела в кресле в гостиной. Как обычно. — Слова прозвучали тише, в них улавливалось что-то опасное, не страх, а гораздо сильнее. Память. — Она выглядела так же, как раньше. — Рыжий выдохнул медленно, собираясь с мыслями. — Я подумал… — Он замолчал, проводя кончиком языка по пересохшим губам. — Я подумал, что это твой дар. — В его голосе мелькнуло что-то почти горькое. — Что ты действительно вернул ее. — Я даже обрадовался. — Это признание прозвучало слишком честно. Слишком уязвимо. Но потом его лицо снова стало жестким. — А потом она исчезла. — Слова упали тяжелым грузом на них обоих. — Не так, как ты рассказывал. — Он покачал головой. — Она не рассыпалась, она просто исчезала. Без следа.  Как будто ее никогда не было. Он поднял левую руку. На пальце блеснуло серебряное кольцо. Женское. Старое. Точно не Натаниэля. Эндрю сразу понял, кому оно принадлежало. Веснински смотрел на него несколько секунд, прежде чем продолжить. — Потом я увидел ее снова. — Он сжал пальцы в кулак. — В коридоре. — Его челюсть напряглась. — Вокруг были люди. Он поднял глаза в которых искрилась лишь тревога.  — Но никто ее не видел. Только я. Тишина. Эндрю смотрел на него еще мгновение. А потом сказал: — Подойди. Натаниэль подчинился. Он остановился рядом. Достаточно близко, чтобы Эндрю мог дотянуться. Эндрю протянул руку и взялся за край его рукава. Он не касался кожи, лишь ткань. Потянув вверх он открыл портрет.  Мэри Веснински. Татуировка все еще была под защитной пленкой. Под прозрачным слоем виднелись свежие линии, чернила были насыщенными, глубокими, идеальными. Но черными. Полностью черными. Эндрю наклонился ближе. Он внимательно рассматривал каждую линию. Каждую тень и деталь. Он знал свою работу от и до. И он знал свою способность. Здесь не было изменений. Ничего. Он отпустил рукав. — Это не как работа моей способности.  Натаниэль нахмурился. — Что это тогда? Эндрю пожал плечами. — Без понятия. — Он говорил спокойно. Но внутри уже собирались мысли. — Когда мои татуировки оживают, появляются цвета. — Он посмотрел на портрет. — Немного, но появляются.  Он снова перевел взгляд на Натаниэля. — Здесь их нет. — Он сделал паузу. — Материализация не произошла. Натаниэль молчал. Он смотрел на свою руку так, будто видел ее впервые. Будто пытался найти там что-то, что упустил. Но там ничего не было. Только черные линии. Только память. Он медленно опустил рукав обратно. Провел рукой по волосам. Выдохнул. — Я понял. — Он кивнул. — Спасибо, Эндрю. Нат развернулся, собираясь уйти. Сделал шаг, второй. И остановился. Пальцы Эндрю сжали ткань его толстовки. — Завтра, — сказал Эндрю. Его голос был тихим. Но твердым. — Возле стадиона «Лисов». В четыре. — Он посмотрел ему прямо в глаза. — Не будь идиотом. Это и моя проблема тоже, ведь я ее вижу.  Слова прозвучали тяжелее, ему хотелось. Что-то изменилось в лице Натаниэля. Что-то почти незаметное. Но он слабо улыбнулся. И кивнул. — Хорошо. Он осторожно высвободил ткань из его пальцев и развернулся, покидая здание. Дверь закрылась тихо, оставляя Эндрю наедине со своими мыслями.  Когда рыжая проблема наконец покинула его территорию, Эндрю остался один. Тишина студии сомкнулась вокруг него почти осязаемо, тяжелая и плотная. Он медленно опустился на кушетку и вытянулся на ней полностью, позволяя телу расслабиться, хотя разум, напротив, продолжал работать с холодной, упрямой ясностью. Он прикрыл глаза, уставившись во внутреннюю темноту, и мысли почти сразу вернулись к единственному, что действительно почему-то возымело значение. Какая способность у Натаниэля? Вопрос не отпускал. Все в семье Веснински обладали огнем. Это было общеизвестным фактом, почти легендой, подкрепленной десятками историй, интервью, случайных фотографий, где пламя казалось естественным продолжением их тел. Их волосы сами по себе выглядели как языки огня — яркие, живые, опасные. Натан Веснински был воплощением этой стихии: его сила была прямой, разрушительной, не оставляющей сомнений. Даже его взгляд, темный, карий, казался тлеющим углем. Но Натаниэль был другим. У него были глаза матери — ярко-голубые, слишком светлые для огня. Эндрю видел их достаточно близко, чтобы запомнить точно. Холодные. Чистые. Не имеющие ничего общего с пламенем. Значит, дело было в ней. Мэри. Британская дочь мафиози, женщина, о которой было известно слишком мало и одновременно слишком много. Она всегда оставалась в тени мужа, но тень не означала отсутствие силы. В таких семьях слабые не выживали. В таких семьях слабые не рожали наследников. Какая способность была у нее? И была ли вообще? И если была… что именно унаследовал ее сын? Эндрю резко открыл глаза и сел. Мысль начала уходить в сторону, превращаясь в бесполезное предположение, а он не терпел бесполезности. Он мотнул головой, будто физически стряхивая лишнее, и поднялся на ноги. Движения были резкими, точными. Взяв сигареты, вышел из студии и, включая свет, закрыл за собой дверь, оставляя помещение погруженным в привычную, безопасную темноту. Снаружи воздух был прохладным и свежим. Он втянул его глубоко в легкие, позволяя холоду пройти сквозь него. Это помогало. Всегда помогало. Он закурил. Пламя на мгновение вновь осветило его лицо как у клуба, прежде чем исчезнуть, и вскоре вокруг него начал собираться дым — тонкий, серый, едкий. Он следил за тем, как тот поднимается вверх и растворяется, и позволял себе не думать ни о чем конкретном, просто наблюдать. Улица перед ним была пустой. Машины стояли неподвижно. В окнах домов постепенно гас свет, одно за другим, будто город медленно закрывал глаза, погружаясь в сон. Эндрю сделал последнюю затяжку, задержал дым в легких на секунду дольше, чем нужно, и выдохнул. Затем бросил окурок в урну и направился к машине. Дорога домой прошла почти незаметно. Он не думал о маршруте, не думал о времени. Его тело управляло машиной автоматически, пока разум продолжал перебирать факты, воспоминания, несоответствия. Когда он вошел в квартиру, первое, что он заметил, была тишина. Она была глубже обычного. Он остановился на пороге, прислушиваясь, и только через секунду вспомнил — он сам отвез братьев в общежитие. На сохранность. Подальше от возможных проблем. Подальше от того, что могло их коснуться. Квартира без них казалась пустой. Эндрю закрыл дверь и прошел на кухню. Пространство встретило его прохладой и неподвижностью. Он включил свет, неяркий, и поставил чайник, доставая кружку. Его движения были спокойными, размеренными. Привычными. Он заварил какао. Сладкий запах быстро наполнил кухню, мягкий и теплый, резко контрастирующий с холодом его мыслей. Он обхватил кружку пальцами, ощущая тепло, которое медленно переходило в кожу. Он сделал глоток. И почти сразу вспомнил, как Кевин закатывал глаза каждый раз, когда видел его «ужин», и как Эбби начинала читать ему лекцию о нормальной еде, здоровье и самоуничтожении. Мысль об этом вызвала едва заметную усмешку. Они бы точно были недовольны. Но их здесь не было. И это было к лучшему. Эндрю сделал еще один глоток, позволяя теплу немного успокоить напряжение внутри. Оно никуда не исчезло полностью, но стало тише. Терпимее. Вопрос все еще оставался. И он знал, что это только начало.