Грех

После откровения о «питании эмоциями» в церкви воцарилось хрупкое, зыбкое перемирие. Дазай не исчез, но его провокации стали тоньше, почти невидимыми. Он больше не устраивал спектаклей на балконе и не перебивал молитвы громкими комментариями. Вместо этого он стал тенью, призраком, чьё присутствие ощущалось в сдвинутых на пару сантиметров книгах, в идеально заправленной после уборки постели, в свежей воде в кувшине на подоконнике кельи. Это было хуже открытой войны. Потому что это заставляло Чую замечать. И думать. И, что самое опасное — привыкать. Через три дня такой тихой осады Чуя нашёл на своём столе, аккуратно положенный поверх молитвенника, тонкий томик в тёмно-вишнёвом переплёте. На нём не было названия. Сердце у него ёкнуло — ну вот, началось. Он открыл книгу на первой же странице, ожидая похабных гравюр или развратных стихов. Но вместо этого его глаза наткнулись на изящную вязь японских трёхстиший — сэнрю. Стихи были старинные, меланхоличные, о скоротечности жизни, о росе на траве, о одинокой луне над горным перевалом. Ничего непристойного. Ни единого намёка. На второй странице, на полях, чьим-то острым, изящным почерком была выведена всего одна строчка: «И монах в ночной тишине слышит, как падает лепесток за лепестком. Разве не грех — слушать так внимательно?» Чуя резко захлопнул книгу. Кровь прилила к лицу. Это было тоньше, чем любая похабщина. Это было… о нём. О его вечерах на крыше, когда он слушал тишину и шаги Дазая. О том, как он начал прислушиваться. Он хотел вышвырнуть книгу в печь. Руки уже потянулись к ней. Но остановились. Вместо этого он сунул томик в самый низ ящика стола, под кипы бумаг. «С глаз долой», — сказал он себе. Но мысль о той строчке на полях жгла сознание, как клеймо. Вечером он снова поднялся на крышу. Ветер был холодным, пронизывающим, но Чуя не хотел спускаться. Он ждал. И, как будто повинуясь незримому расписанию, через несколько минут услышал лёгкие шаги. — Холодно сегодня, — произнёс Дазай, появляясь из люка. Он был без пальто, как всегда в костюме, и казалось, мороз ему нипочём. — Не боишься простудить свои святые лёгкие? — Замолчи, — буркнул Чуя, но без прежней злости. Он уже успел привыкнуть. Дазай усмехнулся и сел на своё привычное место. Некоторое время они молчали, глядя на огни города. — Прочитал? — наконец спросил Дазай, не глядя на него. Чуя сжал кулаки на коленях. — Зачем? — Зачем что? Книгу подарил? Она красивая. Старая. Пахнет временем. Подумал, тебе понравится. — Там… эта твоя пометка. Дазай повернул к нему голову. В свете далёких фонарей его глаза казались тёмными, нечитаемыми. — Ах, эта. Ну, я иногда делаю пометки на полях. Привычка. Ты что, обиделся? Подумал, что это про тебя? — Он притворно-изумлённо приподнял брови. — Какое тщеславие, отец Чуя. Мир не вращается вокруг тебя. Это просто стихотворение о монахе. Абстрактном. — Врешь, — тихо сказал Чуя. — Ты всё делаешь нарочно. — Всё? — Дазай придвинулся ближе. Теперь между ними было меньше метра. — Всё, что я делаю? Чай на завтрак? Уборку? Может, и дыхание моё — тоже нарочно, чтобы раздражать твой совершенный слух? Чуя не ответил. Он смотрел на огни, чувствуя, как напряжение нарастает между ними, густое и тягучее, как мёд. — Знаешь, в чём разница между тобой и тем монахом из стихотворения? — продолжил Дазай, его голос стал тише, интимнее. — Тот монах слушал падение лепестков и сокрушался о бренности бытия. А ты… ты прислушиваешься к чему-то другому. И сокрушаешься не о бренности. А о том, что это «другое» когда-нибудь перестанет шуметь. Чуя резко встал. Камень под ногами был ледяным. — Хватит. — Хватит чего? — Дазай тоже поднялся. Он был выше, и теперь Чуя чувствовал его тепло сквозь холодный воздух. — Правды? Ты же сам спросил — «зачем?». Я отвечаю. Я показываю тебе тебя самого. Это и есть моя «демоническая критика», помнишь? Только теперь не твоих проповедей, а твоей… внутренней тишины. И того, что в ней завелось. — Я ничего не хочу слушать! — Но слушаешь! — Дазай шагнул вперёд, и теперь они стояли почти грудью к груди. Его дыхание стало видимым в морозном воздухе. — Каждый вечер ты поднимаешься сюда. И ждёшь. Ждёшь моих шагов. Моих слов. Моих провокаций. Потому что без них твоя тишина стала невыносимой. Она мёртвая. А я… я хоть какое-то движение в неё вношу. Пусть даже это движение — к краю пропасти. Чуя задыхался. Не от холода. От того, что каждое слово было правдой. От страшного, унизительного, пьянящего признания, которое он сам себе не смел выговорить. — Я… я должен изгнать тебя, — выдохнул он, но в его голосе не было ни силы, ни убеждённости. Это был ритуал, привычная мантра. Дазай медленно, как бы давая ему время отстраниться, поднял руку. Он не коснулся Чуи. Он просто провёл раскрытой ладонью в сантиметре от его щеки, как будто ощупывая исходящее от него тепло, его дрожь. — Но ты не можешь, — прошептал Дазай. Потом его голос снова приобрёл лёгкие, язвительные нотки. — И знаешь почему? Потому что я — единственный, кто видит тебя настоящего. Не святого отца. Не сироту. Не наследника Оды. А просто… Чую. Того, кто злится, краснеет, боится и… ждёт. И в этом нет ничего святого. Это просто жизнь. Грязная, неправильная, живая. Он опустил руку и отступил, как будто только что поставил последнюю точку в сложном уравнении. — Мне холодно. Я пойду греть чай. Ты со мной? Или твоя святая неприкосновенность требует, чтобы ты помёрз здесь ещё немного для порядка? Чуя стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на уходящую к люку спину Дазая, на его чёрный силуэт на фоне звёздного неба. И чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не вера. Не принципы. А стена. Та самая стена, за которой он прятался все эти годы. — Дазай, — хрипло позвал он. Тот остановился, не оборачиваясь. — М-м? — …чай… сделай покрепче. На мгновение воцарилась тишина. Потом Дазай обернулся. На его лице не было насмешки. Было что-то другое — удивление? Уважение? Или просто удовлетворение от хорошо проделанной работы? — Как скажешь, — кивнул он просто и исчез в чёрном отверстии люка. Чуя остался один. Ветер выл на краю крыши, забираясь под рясу. Он больше не мёрз. Внутри него что-то горело. Горело стыдом, гневом, страхом и чем-то новым, чему у него не было названия. Чем-то, что заставляло его ждать уже не просто шагов, а того самого чая, «покрепче». Он посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Они были сжаты в кулаки, но не от ярости. От решимости. Решимости смотреть правде в глаза, какой бы горькой и неудобной она ни была. А внизу, на крохотной церковной кухне, Дазай ставил на плиту медный чайник. На его губах не было улыбки. Его лицо было серьёзным, почти сосредоточенным. Он достал две чашки — простые, глиняные, неказистые. И в обе насыпал заварки. Щедро. «Прогресс, — подумал он, глядя на закипающую воду. — Опасный, необратимый прогресс». И впервые за много веков ему стало интересно не только что будет завтра, но и… что будет после. После чая. После этой ночи. После того, как стены окончательно падут. Он вздохнул, и пар от его дыхания смешался с паром от чайника. На мгновение в крохотном тёплом помещении стало неясно, где кончается одно и начинается другое.