Грех

Чай действительно был крепким. Настолько, что даже горьковатая острота не могла заглушить странную сладость от самого факта: они сидели за одним столом в крохотной кухне, и это не было атакой или обороной. Это было просто... чаепитие. Дазай молча налил кипяток в обе чашки, протянул одну Чуе. Их пальцы не коснулись. Чуя взял чашку, чувствуя жар глины через тонкую ткань рукава ночной рубахи. Он пил маленькими глотками, глядя в тёмную, почти чёрную жидкость. Дазай откинулся на спинку стула, держа свою чашку двумя руками, как бы согреваясь, и наблюдал за ним через поднимающийся пар. — Тебе не холодно? — наконец спросил Чуя, потому что молчание стало слишком громким. — Холод — понятие относительное, — ответил Дазай, прищурившись. — После некоторых мест... здесь довольно уютно. Ты дрожишь. — Я не дрожу. — Дрожишь. От холода. Или от чего-то ещё. — Дазай сделал глоток. — Знаешь, раньше я думал, что церкви такие... кричащие. Золото, фрески, запах страха и надежды. А твоя — тихая. Она не кричит. Она шепчет. Шепчет о плесени, о старости, об одиноком священнике, который слишком молод для такого бремени. — Она не шепчет, — огрызнулся Чуя, но беззлобно. — Она просто есть. — Именно. Она есть. И ты в ней есть. И я... пока тоже. — Дазай поставил чашку. — Забавный симбиоз, не находишь? Моль и древесина. Грибок и камень. Демон и священник. — Ты сравниваешь себя с плесенью? — А почему нет? Плесень живучая. Проникает в самые потаённые уголки. Меняет то, к чему прикасается. И от неё очень, очень сложно избавиться. — Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. — К тому же, некоторые её виды производят антибиотики. Я, кстати, тоже могу быть полезен. Как сегодня, например. Чуя нахмурился. — Чем? — Могу устроить тебе небольшую... встряску. Вывести из застоя. Твоя вера стала удобной, Чуя. Как старый халат. Ты в неё облачался каждое утро и даже не замечал, как она протёрлась на локтях. Я просто указал на дыры. — Ты ничего не указывал. Ты... ты просто подложил книгу. — И что? — Дазай развёл руками. — Я заставил тебя думать. Чувствовать. Сомневаться. Разве живая вера — не та, что проходит через сомнения? Или ты предпочитаешь мёртвую, музейную, под стеклом? Такую, что не греет, а лишь пылится на полке? Чуя опустил взгляд. Он ненавидел, когда Дазай говорил правду. Особенно такую, от которой не отвертишься. — Я не сомневаюсь в Боге. — А я и не спрашивал о Боге, — мягко возразил Дазай. — Я спрашиваю о тебе. Веришь ли ты, что то, что ты делаешь — молитвы, службы, вся эта... мишура — имеет смысл? Для тебя? Или ты просто выполняешь долг перед тенью Оды? Имя наставника прозвучало, как удар хлыста. Чуя вскинул голову, глаза вспыхнули. — Не смей... — Не смей что? — Дазай наклонился через стол. Его голос стал тихим, опасным. — Не смей говорить о нём? Он умер, Чуя. Он оставил тебе эту церковь, этот крест и кучу невысказанных ожиданий. И ты тащишь этот груз, даже не спрашивая — а нужно ли? А хочешь ли? Может, это вообще... не твоё? — А что моё? — вырвалось у Чуи, и он тут же пожалел. Но было поздно. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и откровенный. Дазай откинулся назад, и на его лице появилось выражение хитрого, довольного кота. — Вот видишь. Ты и сам не знаешь. Но начинаешь спрашивать. Это начало. Начало всего интересного. Он допил свой чай и встал. — Я пойду. Не буду мешать твоим... размышлениям. Спокойной ночи, Чуя. Пусть снятся интересные сны. Не про яблоки. Про что-нибудь посерьёзнее. Он вышел, оставив Чую с недопитой чашкой и вихрем мыслей в голове. --- На следующее утро не было стука в дверь. Не было подноса с тостами. Чуя проснулся от непривычной тишины и почувствовал... разочарование. Он тут же отогнал эту мысль, назвав её глупой и греховной, но она, как заноза, засела в сознании. Церковь была пуста. Во всяком случае, так казалось. Чуя провёл утреннюю службу в полном одиночестве — бабушка Агафья заболела, а другие прихожане, видимо, решили, что в такой промозглый день лучше остаться дома. Его голос звучал глухо под сводами, эхо возвращалось к нему одиноким и ненужным. После службы он зашёл в ризницу и обнаружил на своём столе новую «находку». На этот раз не книгу. Маленький, смятый клочок бумаги, явно вырванный из какой-то старой тетради. На нём тем же изящным почерком было написано: «Проверь карман своего зимнего пальто. Левое внутреннее отделение.» Чуя поморщился. Что за дурацкая игра? Его зимнее пальто висело в дальнем шкафу, он не носил его с прошлого сезона. Из любопытства, граничащего с раздражением, он подошёл к шкафу, достал тяжёлую, пахнущую нафталином ткань и засунул руку в указанный карман. Пальцы наткнулись на что-то маленькое, твёрдое и холодное. Он вытащил предмет и замер. На его ладони лежал старый, потёртый нательный крестик на тонкой серебряной цепочке. Не его. Этот был проще, грубее, явно ручной работы. Чуя перевернул его и увидел на обороте выцарапанные буквы: «С.О.» Сердце у него упало. Ода. Сакуноске Ода. Это был его крестик. Тот самый, что он носил всегда, пока не подарил Чуе свой, более нарядный, в день его посвящения. Чуя думал, что тот крестик потерялся много лет назад, во время одной из их вылазок в горы. Он стоял, сжимая металл в кулаке, пока острые края не впились в кожу. Как? Откуда? Дазай не мог этого знать. Не мог... Раздался лёгкий кашель с порога. Чуя вздрогнул и обернулся. Дазай стоял, прислонившись к косяку, с тем же нечитаемым выражением. — Нашёл? — спросил он просто. — Откуда? — голос Чуи звучал сдавленно. — Нашёл. Когда подметал под лестницей в колокольне пару дней назад. Закатился, видимо, в щель. Лежал там... сколько? Лет десять? Пятнадцать? — Дазай пожал плечами. — Решил вернуть владельцу. Хотя, учитывая, что владелец мёртв, думал, отдать его... хранителю памяти. Чуя не мог оторвать взгляд от крестика. В его памяти всплыл тот день: они тащили на себе раненую собаку, нашли её на тропе, Ода снял с себя куртку, чтобы укутать животное... должно быть, цепочка порвалась тогда. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты это сделал? Дазай помолчал, глядя на него. — Потому что это — часть тебя. Самая болезненная и самая важная. И прятать такую вещь под лестницей... неправильно. Даже по моим, демоническим, меркам. Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. — Ты носишь его крест, — кивнул Дазай на серебряную цепочку на шее Чуи. — Но это — его вера. Грубая, простая, как этот крестик. Без позолоты. Он верил в дела, а не в слова. Помнишь? Ты пытаешься нести его крест, Чуя. Но, может, стоит вспомнить и его веру? Чуя сжал крестик так, что боль стала почти невыносимой. Слёзы подступили к глазам, жгучие и неудержимые. Он не плакал с тех пор, как умер Ода. Не позволял себе. — Уйди, — выдавил он, отворачиваясь. И Дазай, к его удивлению, послушался. Не сказав больше ни слова. Чуя остался один в полумраке ризницы, сжимая в одной руке прошлое, а другой касаясь настоящего — своего креста. Два металла, холодные и неумолимые, жгли ему кожу. Он не знал, что делать с этим подарком. С этой памятью, вытащенной на свет из-под лестницы. С этой... странной, почти болезненной заботой демона, который копался в его ранах не для того, чтобы досадить, а чтобы... чтобы что? Поесть? «Чтобы ты помнил», — прошептал в его голове внутренний голос, похожий на голос Дазая. «Чтобы ты был живым человеком, а не памятником». Чуя медленно надел старый крестик Оды поверх своего. Две холодные тяжести легли рядом на его груди. Одна — долг. Другая — память. И что-то третье, ещё не названное, что начинало прорастать где-то между ними.