Грех

Носить оба креста оказалось физически тяжело. Не столько из-за веса металла, сколько из-за ответственности. Свой — бремя настоящего, данное обетом. Крест Оды — груз прошлого, невысказанного, почти забытого долга. Они стукались при каждом движении, мелодично позванивая, напоминая. День за днём. Дазай после истории с крестиком стал почти незаметен. Он не исчез — Чуя чувствовал его присутствие по мелким признакам: приглушённому свисту в дальних коридорах, запаху старой книги, смешивающемуся с ладаном, по тому, как вечерний чай вдруг оказывался заварен и стоял на кухонном столе, тёплый, в ожидании. Но сам демон словно выдерживал паузу, давая Чуе время переварить подарок-удар. Прошла неделя. Плечи Чуи привыкли к двойной тяжести, мысли — к постоянному диалогу с двумя призраками: одним мёртвым, другим бессмертным. И именно в этот момент, когда внутреннее напряжение достигло пика тишины, в церковь постучалась внешняя жизнь. Стук в массивную дверь был робким, почти неслышным. Чуя, протиравший пыль с подсвечников, сначала подумал, что это ветер. Но стук повторился — три коротких, неуверенных удара. Он отложил тряпку и открыл дверь. На пороге стоял подросток, лет семнадцати. Худой, болезненно бледный, в слишком лёгком для осени пальто. Его чёрные волосы падали на лицо, но не могли скрыть огромных, тёмных глаз, полных такой бездонной тоски и злобы, что Чуя инстинктивно отступил на шаг. — Я могу... войти? — спросил юноша голосом, лишённым всяких интонаций. — Конечно, — кивнул Чуя, отступая в сторону. — Церковь открыта для всех. Подросток переступил порог, огляделся быстрым, оценивающим взглядом, словно искал скрытые угрозы или выходы. Его движения были резкими, птичьими. — Я Акутагава, — отрывисто представился он. — Мне... сказали, что тут помогают. — Кто сказал? — спросил Чуя, пытаясь быть мягче. — Неважно. — Акутагава отвернулся, его взгляд упал на распятие за алтарём. Он смотрел на него не с благоговением, а с холодным, почти клиническим интересом. — Вы и есть тот священник? Чуя? — Да. Отец Чуя. Чем я могу помочь? Акутагава замолчал. Он стоял посреди нефа, сгорбившись, руки засунуты в карманы, и казалось, будто он растворяется в полумраке, становясь частью теней. — У меня... есть сестра, — наконец выдавил он. — Ей плохо. Доктора не помогают. Говорят, это в голове. — Он резко поднял на Чую взгляд, и в его глазах вспыхнул настоящий, животный огонь. — Но это не в голове! С ней что-то не так. Что-то... тёмное. Я это чувствую. Ледяная полоса пробежала по спине Чуи. Он знал такие истории. Ода рассказывал. Не все болезни — от бактерий. Некоторые — от иного. — Приведите её сюда, — осторожно предложил он. — Я поговорю с ней. Помолюсь. — Она не выходит из комнаты, — отрезал Акутагава. — Боится. Боится всего. Даже меня. — Голос его дрогнул, и в этой дрожи было больше ярости, чем боли. — Вы должны прийти. Освятить дом. Или... что вы там делаете. Чуя колебался. Выездные «обряды» — не его стихия. Ода предупреждал: «Не лезь в чужие гнёзда, не зная, что там высиживают». Но взгляд этого юноши... в нём была знакомая, родственная безысходность. Отчаяние того, кто готов ухватиться за любую соломинку. — Хорошо, — сказал он. — Я приду. Дайте адрес. Акутагава быстро, срывающимся голосом продиктовал улицу и номер дома в самом бедном районе, где-то на стыке трущоб и ветхого частного сектора. Потом кивнул, развернулся и почти выбежал из церкви, не прощаясь, как будто боялся, что Чуя передумает. Дверь захлопнулась. В тишине нефа раздался мягкий, насмешливый голос: — Ох, и понабрал же ты проблем, святоша. Чуя обернулся. Дазай сидел на балконе хоров, свесив ноги, и смотрел на него сверху вниз с выражением живейшего интереса. — Ты подслушивал? — А как же. Это же самое интересное, что случилось здесь за неделю. Мрачный птенец с тёмной аурой и загадочной больной сестрой. Прямо готический роман. Только, боюсь, конец у него будет не такой романтичный. — Что ты хочешь сказать? — Чуя подошёл к лестнице, глядя на него снизу. — Хочу сказать, что мальчик пахнет отчаянием и... притягательностью для определённых сущностей. Как гниющее мясо для мух. А его сестра... — Дазай прищурился. — Если с ней и правда «что-то не так», то это «что-то» уже давно обустроилось там с комфортом. Ты, со своей святой водой и добрыми намерениями, будешь там как слон в посудной лавке. Только посуда там живая. И хрупкая. — Я должен помочь, — упрямо сказал Чуя. — Почему? — Дазай спрыгнул с балкона, приземлившись рядом с ним беззвучно. — Из христианского милосердия? Или потому, что видишь в нём себя лет десять назад? Такого же потерянного, злого, ищущего виноватых во всём, кроме себя? Чуя стиснул зубы. Опять. Опять эта дьявольская проницательность, бьющая в самую суть. — И то, и другое. — Благородно, — кивнул Дазай, но в его тоне не было одобрения. Была... озабоченность. — И глупо. Ты не готов. У тебя есть теория от Оды, но нет практики. Ты никогда не сталкивался с настоящей тьмой лицом к лицу. — А ты сталкивался? — Я — часть её, милый. Я знаю её правила. И одно из них гласит: не суйся в чужие владения без приглашения хозяина. А там, куда ты собрался, хозяин уже есть. И он не будет рад гостю в рясе. Чуя отвернулся и пошёл к алтарю, чтобы собрать минимальный набор: свечи, святую воду и молитвенник. — Я всё равно пойду. За его спиной раздался долгий, театральный вздох. — Упрямый, как... ну, как священник. Ладно. — Дазай внезапно оказался рядом, перехватывая у него из рук бутылочку со святой водой. Он покрутил её в пальцах, рассматривая. — Это бесполезно. Как и твои молитвы. Нужно что-то... более действенное. — Например? — с вызовом спросил Чуя. Дазай улыбнулся своей самой опасной, хищной улыбкой. — Например, я. Возьми меня с собой. Тишина в церкви стала абсолютной. Даже пыль в солнечных лучах, казалось, замерла. — Ты... с ума сошёл? — выдохнул Чуя. — Вполне возможно. Но это лучшая твоя идея за сегодня. Ты — приманка. Святость, свет, всё такое. А я... я смогу поговорить с «хозяином» на его языке. Узнать, что ему нужно. Возможно, договориться. Или, если договориться не получится... — он легко подбросил и поймал бутылочку, — ...показать, кто в этом городе главный демон. Чуя смотрел на него, пытаясь понять, где тут подвох. Но в глазах Дазая не было насмешки. Была холодная, расчётливая серьёзность. — Почему? — спросил он снова, как уже спрашивал много раз. — Почему тебе это вдруг стало интересно? Дазай на секунду задумался, глядя куда-то поверх его головы. — Потому что ты мой источник пищи, — сказал он наконец, с убийственной честностью. — И я не хочу, чтобы какой-то второсортный паразит испортил его преждевременно. А ещё... — он встретил взгляд Чуи, и в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое, — ...потому что это будет чертовски интересно. Видеть твое лицо, когда я буду вести переговоры с призраком. Это стоит целого пира эмоций. Это была не вся правда. Чуя чувствовал это. Но это была правда, которой хватило. Он медленно кивнул. — Хорошо. Но ты... ты будешь делать то, что я скажу. — О, конечно, отец, — сладко согласился Дазай, кланяясь. — Я буду твоим смиренным... помощником. Только давай без рясы для меня, а? Чёрный костюм — это мой дресс-код. Через полчаса они вышли из церкви. Чуя — в своей обычной рясе, с сумкой через плечо. Дазай — в безупречном чёрном пальто, с руками в карманах и лёгкой, беззаботной улыбкой на лице. По пути, в переулке, Дазай внезапно остановился у чахлого деревца, на котором ещё держались последние увядшие цветы. — Смотри, — сказал он, срывая один поникший белый бутон. — Магнолия. Осенью. Упрямая, как ты. — Он протянул цветок Чуе. — На, талисман. Против скуки. Чуя взял цветок, чувствуя под пальцами холодные, восковые лепестки. Он пах сладко и приторно, как разлагающаяся плоть. — Это символ чего-то? — спросил он, идя дальше. — Символ того, что красивые вещи могут цвести не в сезон, — ответил Дазай, догоняя его. — И что они всё равно умрут. Но пока живы — ими можно любоваться. Или... сорвать. Он бросил на Чую быстрый взгляд, полный невысказанных смыслов. Чуя молча сунул увядшую магнолию во внутренний карман рясы, рядом с двумя холодными крестами. Теперь у него было три талисмана. Один — долга. Второй — памяти. Третий — чей-то странной, увядающей нежности, которую он боялся назвать своим именем. А впереди был дом Акутагавы, и тьма, что ждала их там.